Рассказы - Мелихан Константин Семенович - Страница 15

Накануне отъезда к нам домой неожиданно зашел Ворон.

Слезы навернулись мне на глаза. Я сразу простил Ворону все свои обиды, написал ему на тетрадном листке свой ленинградский адрес и велел непременно приезжать. Мы обнялись, я полез в грузовик.

Машина тронулась, и я обернулся назад, чтобы помахать Ворону на прощание.

Но он уже шагал прочь.

Последнее, что я увидел, был тетрадный листок, который Ворон вынул из кармана и бросил на дорогу.

Порыв ветра подхватил мою жалкую бумажку и понес её вместе с остальным мусором.

Я закончил институт. Женился. На этом можно было бы поставить и точку, если бы не письмо, которое я получил от своего бывшего одноклассника Н.

Он спрашивал, как я живу, рассказывал о себе, приглашал в гости. Была в этом письме, между прочим, и такая фраза: «Александра Семеновна умерла».

В тот же день я послал ему ответ, полный вопросов. Но больше мой товарищ ничего не знал.

Прошло несколько лет.

И вот однажды на Невском проспекте я сталкиваюсь с молодой женщиной.

Невский проспект – это вторая Нева-река. Невский проспект – это река людей, которая течет в обе стороны. Если вы очень хотите кого-нибудь встретить, отправляйтесь на Невский проспект. На Невском проспекте встречаешь человека, которого не видел лет двадцать, и человека, с которым простился двадцать минут назад.

И вот я встречаю на Невском проспекте женщину – девочку из параллельного класса.

– Ну, как ты?

– Замужем.

– За кем?

– А, ты его не знаешь!

– А что Ворон?

– Ничего о нем не слыхала.

– Александра Семеновна, знаешь, умерла.

– Да, – сказала она, – отравилась.

Прошли ещё годы.

Как-то по служебной надобности попал я в город моего детства.

Времени у командированного, как известно, целый вагон, и я решил заглянуть в родную школу.

Сердце заметалось, когда я увидел наш старенький школьный дворик с облокотившимися на забор пожилыми липами, а за ними двухэтажное зданьице из больших светлых кирпичей.

В школе стояла учебная тишина. На лавочке возле гардероба сидела женщина лет пятидесяти и читала толстую книгу: видно, ждала внука.

Я присел рядом.

– Простите, а Андрей Горыныч ещё здесь работает?

– Директор-то? – ответила женщина, поднимая на меня глаза. – Нет, в другой город уехал.

– А давно?

– Давно уж. Как учительница одна тут померла, так и уехал.

Я поднялся, чтобы уйти, но женщина вдруг сама добавила:

– Сильно много снотворного выпила.

– Это – чем она отравилась?

– Не отравилась, – поправила меня женщина и заложила пальцем книгу, – а отравили. Да вы садитесь. Она же молоденькая была. Тридцать три годочка только и было. Муж её к парню одному приревновал. Ну и судили его, конечно.

– Мужа-то?

– Ага, мужа. Он все клялся на суде, что не виновен. И тут парнишка этот восемнадцатилетний врывается. «Я, – кричит, – её отравил!» Ну, и влепили ему!..

– Высшую меру наказания?!

– Да. Только не самую высшую, поскольку на лицо явное убийство на ревностной почве, но срок приличный – пятнадцать лет.

– Так он, значит, сейчас сидит?

– Сидит, любезный. Но, говорят, за примерное поведение и хорошую работу скостили ему несколько лет.

– Так, он, значит, должен выйти скоро.

– Какое там! Отказался он раньше срока выходить. «Сколько, – сказал, – мне положено, столько и отсижу». В это время прозвенел звонок, и школа наполнилась веселыми юными голосами. Да! И мы так же старались первыми выскочить из класса. Я грустно усмехнулся и вышел вон.

Раза два я писал Ворону туда письма, но он так и не ответил.

С того времени, как я окончил школу, прошло лет двадцать. Было летнее утро в Петергофе.

Я возвращался домой от своей знакомой. Не поспев на электричку, отходившую в Ленинград, я слонялся по платформе с тонкими, витыми колоннами, и вдруг увидел его…

Даже через сотню лет я узнал бы Ворона!

Прежде чем я успел открыть рот, Ворон повернул ко мне голову и, протянув руку, буднично сказал:

– Ну, как живешь?

– Так себе, – пробормотал я.

Заметив мое смятение, он сказал:

– Вот такие дела. Женился?

– Женился, – ответил я. – И развелся. И опять женился.

– А я просто женился, – сказал Ворон.

– А жена где?

– Сейчас подойдет.

Я огляделся – рядом никого не было. Наступило тягостное молчание.

– Вы в Ленинграде живёте? – наконец спросил я.

– Зачем нам ваш Ленинград? Мы живем там, куда не идут поезда.

– А?..

– А здесь проездом.

Тут подошла моя электричка. Конечно, можно было бы сесть и на следующую, но Ворон уже протянул мне руку.

– Прощай, Ворон, – сказал я и, собрав по крохам улыбку, вскочил в вагон.

Уже в окно я увидел, как к Ворону подошла молодая женщина.

«Жена», – догадался я.

И тут меня прошиб пот.

Женщина мне кого-то очень напоминала. Вот только её лица я не мог разглядеть.

Я прильнул к запыленному окну.

«Осторожно, двери закрываются!» – прошамкал динамик.

И вдруг женщина повернулась!..

Это была она. Сомнений быть не могло. Электричка тихо поехала.

Да, но ей должно быть сейчас уже за пятьдесят! А здесь – лет тридцать пять!..

Больше я не встречал ни Ворона, ни Александру Семеновну.

И вообще, её ли я тогда встретил?

Помню только, что весь путь до Ленинграда я сидел потрясенный, ничего не замечая вокруг. Сами собой стали выплывать строчки из пушкинской сказки. Это была любимая сказка Ворона. Он знал её наизусть:

Перед ним, во мгле печальной, Гроб качается хрустальный, И в хрустальном гробе том Спит царевна вечным сном. И о гроб невесты милой Он ударился всей силой. Гроб разбился. Дева вдруг Ожила. Глядит вокруг Изумленными глазами, И, качаясь над цепями, Привздохнув, произнесла:

«Как же долго я спала!»

День рождения

Сон протекал где-то рядом, но он не мог его найти. Сон вообще трудно найти на свету. А свет уже, как пожарник, лез через окно, цепляясь за подоконник, кровать, бил уже едкой пеной прямо в глаза.

Конечно, можно было бы с ним ещё побороться, но родовые схватки звонка вытолкнули его из чрева кровати.

Он заспешил к двери, накидывая на ходу черный с капюшоном халат.

На пороге стояла почтальонша с уже уставшим за утро лицом.

– Вам телеграмма. Распишитесь.

Он расписался и, волнуясь, раскрыл двойной листок с ромашками на обложке. Телеграмма всегда волнует, особенно – когда её ещё не читал.

Поначалу он никак не мог найти, что именно читать. Первыми ему на глаза попались какие-то цифры: тираж, цена открытки, – потом свой же адрес, своя же фамилия. И наконец вспыхнуло: «Поздравляю днем рождения. Жди. Целую. Всегда твоя».

Как же он забыл?! И к тому же у него сегодня не просто день рождения, а юбилей. Причем самый круглый. Есть, конечно, круглей, но ещё столько же ему не прожить.

Да, первой его всегда поздравляла Лара. Лариса. А Ларчик просто открывался.

Он с ней познакомился на Невском. Точнее не он, а козёл. Козлу – это было запросто: мастер пера и кисти. Можно я нарисую ваш профиль?

Они, когда с Ларчиком столкнулись, пропустили её вперёд, чтобы посмотреть, какие у нее ноги.

А потом пошли за ней. Козёл все над ним шутил, обращаясь к ней, а он делал вид, что улыбался. Он тогда терпел козловские штучки, чтобы ей понравиться. Козёл-то его по всем пунктам перекрывал, а он мог нанести удар только скромностью.

Но потом ему жутко повезло: она легла в больницу. А по больницам Козёл не ходок.

И он стал ходить к ней уже без Козла. Он даже скрывал от Козла – какая больница. Ну, а в больнице любой понравится. Там же тоска. Щами пахнет. Хлоркой. Кроме родителей, к ней никто не приходил. Была один раз подруга, никому не нужная, с лимонами. А он каждый день её навещал. Методично. Этим её и пробил. Золотое было время! Весенний больничный сад. Листьями пахнет сырыми прошлогодними. Поцелуи на скамейке, за колоннами и сквозь ограду. И все ещё вперёди!