Тени «Желтого доминиона» - Рахим Эсенов Махтумович - Страница 79

Кейли не прерывал собеседника, разглядывая его с каким-то любопытством, будто видел впервые. С чего это он распинается? Хочет убедить его, Кейли, что теперь он не такой непостоянный, как прежде, когда был на короткой ноге с Керенским, однокашником и сокурсником? Вместе с будущим премьером Временного правительства России он вступал в партию эсеров, а закончив юридический факультет Петербургского университета, вернулся на родину, где из казахской интеллигенции создал нелегальный кружок с программой, непримиримо враждебной большевикам. Сразу после Февральской революции Керенский сам вспомнил о Мустафе и назначил его уполномоченным Временного правительства по Туркестанскому краю. Приятели все же! Но тщеславный адвокат уже тогда требовал называть себя не «уполномоченным», считая, что такое звание унижает его, а президентом Туркестана. Он повел линию на создание автономной мусульманской республики, самостоятельной от России. Англию это тогда устраивало, лишь бы отколоть Туркестан от России. Но устраивала ли такая политика Керенского, поверившего университетскому дружку, своему товарищу по партии? В кругу близких Чокаев разглагольствовал о верности исламу, его незыблемым принципам, а сам взял да женился на русской девице. Ох, как корили его за это родичи, соратники: убежденный националист, а жена – неверная! Иной веры! Разве можно положиться на такого человека, у которого, как говорят сами русские, семь пятниц на неделе?

Положив волосатые руки на стол, Кейли сидел с отрешенным видом, но слушал Мустафу Чокаева в оба уха. Тот беспрестанно сыпал словами, и чем больше говорил, тем выше вырастала между ним и англичанином стена отчуждения… Кейли не верил Чокаеву. Уж больно ненадежен, глуповат… Может, слишком хитер?.. Неужто верит, что Англия возьмет да пошлет в Туркестан свои батальоны? Что он – ослеп?! Послала бы! Сию минуту! Будь ситуация иная, а сейчас времена не те. Чего он маячит перед глазами?

Чокаев, то сцепив руки за спину, то положив их на живот, крупно вышагивал по просторному залу. Эмиссар хотел одернуть Чокаева, но сдержался, усмехнулся, вспомнив Керенского, который тоже любил вышагивать, только привычку имел иную – пальцами правой руки теребил пуговицы на груди, левой же беспрестанно одергивал сзади фалды френча. А ведь был кумиром Чокаева, а вот предал же его Мустафа, основав после Октябрьской революции «Кокандскую автономию», которой англичане хотели оказать любую помощь, но не успели. Всего три месяца продержалось это буржуазно-националистическое правительство. А когда по всему Туркестану окончательно установилась советская власть и английские батальоны спешно ретировались в Иран, то Чокаев, лишившись помощи своих новых благодетелей, не растерялся, переметнулся в другой лагерь. Он сбежал в Турцию, явно рассчитывая привлечь к себе внимание немцев. Но до него ли тогда было поверженной Германии? Однако это ему зачтется в будущем. Тогда же, несолоно хлебавши, из Стамбула он подался в Париж, а своим недоумевавшим друзьям сказал: «Женушке моей, Марии Яковлевне, во Францию захотелось… Парижским воздухом подышать». Это случилось сразу же после встречи Чокаева с одним французом, передавшим ему приветы от старых друзей, обитавших в Париже.

Так Мустафа Чокаев легко обретал и с такой же легкостью менял и хозяев, и друзей, но в одном оставался неизменен – в патологической ненависти к советской власти. И теперь, всем своим нутром почуяв неотвратимо надвигавшуюся гибель басмачества – последнюю надежду контрреволюционной эмиграции, – он, старый агент английской разведки, забыв законы конспирации, примчался к Кейли, чтобы тот поэнергичнее поспособствовал посылке в Туркестан английских войск на помощь гибнувшим басмаческим отрядам. Любой ценой – пусть даже расплатой будет родная земля.

– Я незамедлительно передам просьбу своим шефам, – Кейли мучительно припоминал, на кого же похож Чокаев в своих манерах – в его речи и жестикуляциях было что-то фиглярское. – Я постараюсь сделать это как можно скорее… Подумайте, мистер Чокаев, как можно пристроить в Париже, в вашем центре, нашего общего друга Джапара Хороза.

– Еще туркмена мне не хватало!

– Ваш центр называется Туркестанским, значит, должен объединять и туркмен. Джапар – славный малый. Можно положиться на него.

– Вы лучше скажите, что хотите приставить его ко мне…

– Боже, боже мой! Еще древние римляне знали, что разведчикам в паре работать сподручнее. Вы по-прежнему наш резидент.

– В последнее время вы не доверяете мне, – Чокаев обиженно шмыгнул носом и снова как-то нервно тряхнул чубом.

– Платим мы вам исправно, значит, еще доверяем, – холодно отрезал Кейли и вздрогнул, будто его ударило током: «Боже ты мой! Да он Гитлеру, этому параноику, подражает… И как! Профессиональный клоун так не сумеет. И чуб, и усы – все, как у Адольфа. И руки так же держит на… Ах, дешевка, ах, шансонетка продажная! Бонвиван несчастный!..» – Кейли чуть не прыснул от смеха.

В калитку вновь застучали. Кейли едва не вскрикнул от радости, увидев Джапара Хороза, направлявшегося к веранде своей подпрыгивающей походкой, с усталым, обветренным лицом, в запыленной, залоснившейся одежде. Поздоровавшись, тот тяжело опустился в кресло и выразительно ждал, не сводя с Кейли по-собачьи преданных глаз.

Воцарилось молчание. Чокаев насмешливо ухмыльнулся:

– Пол-Мешхеда с его базарами говорит о том, о чем мистер Джапар сейчас не решается доложить. Хоть для приличия скажите что-нибудь… Как поживают братья Какаджановы – надежда эмиграции… Случаем, их чекисты еще не замели?..

– Не забывайтесь, мсье Чокаев! – Эмиссар осадил зарвавшегося гостя. – Джапар Хороз еще не отдан в ваше распоряжение… Музыка исполняется для того, кто ее заказывает.

Гость обиженно замолчал. Кейли, чувствуя, что чуть переиграл – Чокаев чего доброго может уйти, а с ним надо обговорить кое-что, – придвинул ему чашку кофе:

– Угощайтесь. Такой кофе и в Париже не попьете… Ради бога, не обижайтесь. Разведчику вести себя так не подобает. Правда, вы еще ходите в деятелях иного рода. Но это не по моей части… И все же, как говорят малороссы, то бишь украинцы, не лезь поперед батьки в пекло. – Кейли, испытывая глубокую неприязнь к своему собеседнику, невольно вновь перешел на язвительный тон, но тут же опомнился, обратился к Джапару Хорозу. – Рассказывайте, мой друг, послушаем, насколько достоверна информация мистера Чокаева… Можно подумать, что мир провалился в преисподнюю, а большевики, подобно богам, наказали всех наших людей…

– Еще хуже, шеф! – ошеломил Джапар Хороз, смешно топорща рыжие кошачьи усы. Заметив, как недовольно поморщился Кейли, заговорил чуть спокойнее: – Ад покажется раем. И большевики, как аждарханы – сказочными драконами, пожирающими людей… Они обрушились на наши отряды кавалерией, аэропланами, десантами на автомашинах. Повсюду – в Каракумах и в горах Таджикистана. Одних туркменских отрядов добровольной милиции, самоохраны, краснопалочников – двадцать тысяч, в Таджикистане – еще больше. А регулярных войск тьма-тьмущая… Батраки, бедняки, дайхане, да и кочевники тоже, эти несчастные рабы, почитавшие за счастье ползать перед нами на коленях, просто обезумели… Они ополчились против наших отрядов. В аулах нам не верят, дайхане в открытую говорят: «Вы не народные борцы, а разбойники с большой дороги. Вы ведете не политическую борьбу, а занимаетесь бандитизмом… Служите англичанам, а не своему народу…» Оно и понятно – поют с чужого голоса. Самое страшное, большевики сделали так, что оторвали от нас наш народ. Как им это удалось! Самое страшное…

– Заладили, как попугай, «самое страшное, самое страшное…»! – оборвал Кейли. – Излагайте только факты.

– Хорошо, шеф, – Джапар Хороз тяжело вздохнул. – Считайте, шеф, что теперь у нас почти нет отрядов. Глупо погибли джигиты Илли Ахуна. А какой отряд был! Двести пятьдесят всадников, вооружены до зубов, боеприпасов – целый караван… Отряд наполовину был из казахов, они не подчинялись туркменам, а туркмены их не признавали, вот и жили как на ножах. Свара пошла в отряде… Я как-то Илли Ахуну говорил: «Не подвели бы в бою эти вояки. Их самих мирить надо, а ты с ними собрался на красных…» Старик ответил высокомерно: «Ты, Джапар Хороз, не видишь того, что я вижу в своих людях… Воевать они будут зло – за шкуры свои дрожат и большевиков люто ненавидят. Псы всегда меж собой грызутся, а как завидят врага посильнее, волка, то в одну стаю сбиваются, о распрях забывают».