Любовь срывает маски - Мартин Дебора - Страница 45

— Когда-то я был достаточно беспечен и жил с открытым сердцем, Мина, но это мне мало помогло. Моя мать была не права. Открытое сердце не делает человека сильным. Только боль. И еще гнев, который приходит с этой болью.

Что-то в его бесстрастном, сухом тоне заставило ее почувствовать, как ее собственное сердце мертвеет, становится пустым, как если бы все чувства и эмоции внезапно исчезли без следа. Осталось лишь безысходное отчаяние в самой глубине. А она-то надеялась воззвать к той, лучшей его части, которая когда-то жила в нем, к мальчику с открытым сердцем, которым он когда-то был.

Какой дурой надо быть, чтобы надеяться, что она сможет тронуть еще оставшиеся чувствительные струны в его душе. У него нет никаких чувствительных струн… у него вообще нет души!

И все же даже сейчас она не могла выбросить из головы надпись, сделанную рукой его матери. Девушка указала на книгу, которую граф все еще держал в руках.

— Ваша мама, кажется, возлагала на вас большие надежды. Она бы решила, что этот гнев недостоин вас. Я уверена в этом.

Его лицо приобрело жесткое выражение, когда он сунул книгу на верхнюю, ближайшую к нему, полку.

— Я не хочу говорить о моей матери, Мина. Я хочу поговорить о вас. Откуда такой внезапный интерес к моим чувствам, к моему будущему и прошлому?

Она отвела глаза под его пристальным взглядом, и он, недобро усмехаясь, ответил за нее:

— Ах, ну да, конечно, как я сразу не понял. Ведь мои чувства и мое будущее теперь неразрывно связаны с вашим будущим. Уж не думаете ли вы, что сможете излечить мой гнев, как какую-нибудь лихорадку, и тогда я сразу же отпущу вас на свободу? Мне жаль, моя милая, но у вас нет лекарства от моей болезни, и исцеление от нее я получу не из ваших прелестных ручек. — Он замолчал на мгновение, затем продолжил с жаром: — Мне нужно лишь одно — видеть, что Тарле получил по заслугам. Даже если вы скажете мне всю правду, это все равно не будет ничего значить для меня, просто я получу дополнительное оружие в борьбе с ним.

Она почувствовала ком в горле.

— Это не даст вам никакого оружия, — тихо сказала она. — Потому что я не знаю ничего, что могло бы помочь вам уничтожить сэра Питни.

Почти не осознавая, что делает, Гаретт потянулся к ней и, приподняв пальцем подбородок, заставил посмотреть ему в глаза.

— Пусть так. Но что вы готовы сообщить сэру Питни, что могло бы помочь ему уничтожить меня? Вот в чем вопрос, и гораздо более важный для меня.

— Да что, ради всего святого, я могу сказать ему о вас? Вы же не совершали ничего противозаконного или по-настоящему безнравственного в моем присутствии!

Он улыбнулся, едва заметное торжество почудилось ей в изгибе его красивых губ. Он отнял руку от ее лица.

— Это верно. Так почему же вы с таким упорством пытаетесь обвинить меня в том, что я какое-то чудовище или законченный негодяй?

Мэриан беспомощно наблюдала, как он настойчиво толкает ее в ловушку, с каждым ее словом, с каждым его вопросом он хладнокровно гонит ее, надеясь, что еще немного, и она устанет, оступится и попадется прямо в расставленные сети. Сам же он, скользкий как уж, никогда не признает, что она сказала правду, поскольку это значило бы позволить ей уйти. Она разгадала его хитрость, но… что она могла сделать, чтобы помешать ему?

— Любой мужчина, который держит ни в чем не повинную женщину в качестве своей пленницы против ее воли…

— Против воли? Но у вас есть выбор, и очень простой притом. Скажите мне правду, которую я хочу узнать от вас, и можете в ту же минуту уходить отсюда на все четыре стороны.

— Это неприемлемый выбор, — сказала она твердо.

К ее удивлению, Гаретт неожиданно усмехнулся.

— Почему так происходит, что, как только дело касается меня, вы находите выбор «неприемлемым»? Вы удивительно привередливы для цыганки. Вы не хотите от меня ни золота, ни моего покровительства, отказываетесь даже доверять мне. На самом деле есть, кажется, только одно, что вы готовы от меня принять.

Слова сорвались с ее языка прежде, чем она успела подумать. Дрожащим шепотом она спросила:

— И что же это?

От быстрого дерзкого взгляда, которым он наградил ее в ответ, кровь быстрее побежала по жилам и по телу начал растекаться жар. Мэриан вспыхнула. Он сделал по направлению к ней один шаг, который все еще разделял их.

— Вот это, — пробормотал он еле слышно и снова приподнял ее голову за подбородок, только на этот раз он поцеловал ее.

В тот момент, когда Гаретт наклонился, девушка попыталась отпрянуть, но он обхватил ее за талию и, несмотря на сопротивление, с силой прижался к ней всем своим мускулистым телом. В то же время его рот, более страстно и призывно, чем раньше, завладел ее губами.

Он действовал с ласковой настойчивостью, добиваясь от нее ответа на свой призыв, его язык осторожно молил о возможности проникнуть между сомкнутых губ, пока она не почувствовала, что слабеет от сильнейшего страстного желания, затопившего все ее существо и затуманившего разума.

В отчаянной попытке отстраниться она просунула руки между их прижатыми друг к другу телами и уперлась ему в грудь, но он схватил ее правую руку и завел ей за спину. То же самое он проделал с левой рукой. Теперь она была полностью в его власти.

Ей следовало бы чувствовать себя оскорбленной тем, что он насильно держит ее в плену, но руки, захватившие ее, были такими теплыми, они пробуждали в ней неведомые ранее удивительные ощущения, поэтому она не могла больше думать ни о чем другом. А когда он принялся ласкать осторожными движениями нежную кожу ее ладоней, она почувствовала томительный трепет, от которого загорелось все тело. Мэриан не могла понять, что с ней происходит, но призналась себе, что происходит нечто необыкновенное.

А затем он возобновил атаку на ее губы. И пока он мучил ее поцелуями, ни с чем не сравнимое наслаждение растеклось по ее телу, вызывая ощущение странного томления и жара. Но она все еще продолжала отчаянно сопротивляться этому наслаждению, сражаться с искушением полностью отдаться во власть его жадного рта…

— Откройся мне, моя цыганская принцесса, — прошептал он, на мгновение, оторвавшись от нее, и его теплое дыхание коснулось ее воспаленных губ.

После этого благоразумие и вовсе покинуло ее. Гаретт освободил ее руки, но они сами, по собственной воле, обвились вокруг его талии, и девушка неосознанно подалась вперед и прильнула к нему, ощущая всем телом исходивший от него жар.

Гаретт застонал, чувствуя, как податлива и покорна она в его объятиях. Он обхватил ее бедра и порывисто прижал к себе, заставив почувствовать каждый мускул его твердого, напряженного тела. А в это время его губы, оставив на какое-то время ее рот, двинулись в набег на другие, не менее соблазнительные части ее тела. Он целовал ее закрытые веки, аккуратную раковинку уха, обнаженную шею…

А затем, полностью усыпив ее разум своими поцелуями, осмелился на более дерзкий поступок и накрыл ладонью ее вздымающуюся грудь. Она почувствовала его прикосновение даже через свой корсет, и потрясение от того, что его рука оказалась в таком недопустимо интимном месте, мгновенно охладило ее пыл. Она внезапно осознала, насколько бесстыдно вела себя с ним.

Что это нашло на нее, сгорая со стыда, спрашивала себя Мэриан, уклоняясь от его губ. Внезапно в ее глазах вспыхнул тревожный огонек.

— Нет, — хотела крикнуть она, но у нее получился лишь хриплый шепот. Она вцепилась в его руку и попыталась оттолкнуть от себя.

Граф отнял руку, но только для того, чтобы проследовать вверх по ее груди, к шнуровке, стягивающей сорочку. Пытаясь развязать узел, несмотря на ее отчаянное сопротивление, он тихо пробормотал:

— Хотя бы сейчас, Мина, не строй из себя леди. Я предпочитаю держать в своих объятиях пленительную страстную цыганку.

Со все возрастающей растерянностью она наблюдала, как он развязал шнуровку и, отодвинув нетерпеливо мешающую ему ткань сорочки, обнажил соблазнительные округлости полной груди, выступающей из низкого квадратного выреза ее платья.