Восьмой ангел - Нечаева Наталья Георгиевна - Страница 73

— Человек — частичка Бога, поэтому он просто не может быть мал, ничтожен и жалок. Он создан не для страданий, как учит церковь, а для любви!

— Но как же «Бог терпел и нам велел»? Или расхожее — «раб Божий»?

— Это — парадигмы церкви, но не Бога, дитя мое, в том-то и дело… Неужели ты думаешь, что религии, все, сколько есть, необходимы Богу? Для чего? Для удовлетворения тщеславия? Для того, чтобы потешить самолюбие? Это ему-то, Творцу всего сущего? Он же не президент и не премьер-министр. Наши слабости ему неведомы, хотя и знакомы.

— Ну… понятно, что религия — это способ управления людьми. Особенно когда она основана на страхе. Иногда и армии оказывались бессильны, а религия помогала держать народ в повиновении. С другой стороны, ведь именно религия довольно долго была своеобразным способом просвещения масс. Однобоким, конечно, догматическим, но…

— Было — да. Вера возвышала сознание, ведь людям очень не хватало знаний о мире. Но не глупо ли полагать, что Господь дал нам единственное знание две тысячи лет назад и на этом успокоился? И вот парадокс: чем активнее развивалось человечество, тем жестче и нетерпимее становилась церковь. И тем больше появлялось религий. И ни одна из них не приближала человека к Богу. Наоборот. Ад, геенна огненная, дьявол, черти с раскаленными сковородками… Да много чего изобрели, чтобы вселить в человека страх и тем самым отдалить его от Бога.

— Вы хотите сказать, чем дальше человек от Бога, тем легче им управлять?

— Именно.

— То есть Бог создал человека по своему образу и подобию, более того, из своей плоти, вложив в него частичку своей души. И, значит, человек, осознавший это, сам может стать равным Богу? — В Ольгином вопросе проскользнула нескрываемая издевка. Беседы с кошкой помнились еще очень явно!

— Стать равным Богу здесь, на Земле, вряд ли, но стремиться — обязан! — спокойно ответил Павел. — Собственно, учение Иисуса к этому и сводится: каждый человек — сын Бога. То есть — кровный родственник. Потому все люди — братья. В физическом смысле, заметь, дитя мое, а не только в духовном! И Иисус никогда не называл себя единственным сыном Бога. Никогда!

— Ну, да, — подумав, согласилась Ольга, — все мы — дети Божьи. Только я всегда думала, что это — обычная идиома.

— Потому и идиома, что — верна. Ну, представь, если Бог совершенен, а в этом, надеюсь, сомнений нет, могло ли такое произойти, что один его сын со всех сторон удался, а остальные, да хоть мы с тобой, убоги и ничтожны?

— Может, церковь потому так говорит, что нас, обычных, много, а Христос — Спаситель? И он — один?

Девушка отчаянно цеплялась за привычные, затертые постулаты. Не то чтобы она их разделяла, нет, пожалуй, и размышлять-то об этом всерьез ей не приходилось, но слова странного спутника выворачивали ее сознание наизнанку, обнажая и недостаточную осведомленность, и весьма поверхностное знакомство с Библией, хоть Славина и читала ее не раз. Но главным было даже не собственное, столь явно проявившееся невежество. Спокойный дорожный разговор, — о чем могут беседовать два полузнакомых человека, если один из них священник, — вдруг приобрел невероятную важность. Он сам собой продолжил тот странный диалог, что девушка вела последние дни. То ли с кошкой, то ли сама с собой. Неожиданно и ясно Ольга осознала, что именно сейчас она сможет, наконец, понять причину всех происходящих с нею событий: мук, страданий, несчастий и потерь. И поняв это — перепугалась. До холодного гула в голове. До жаркой дрожи в щиколотках.

— Ты о свитках Мертвого моря слышала? — Павел не отрывал глаз от дороги.

— Более-менее, — пожала плечами девушка. — Их же не расшифровали еще толком. Много версий, много споров. — Ольга мучительно вытаскивала из темных закоулков памяти нужную информацию.

Свитки Мертвого моря… Так назвали потрясающую находку, которую обнаружили, кажется, в Кумране, в пещерах Иудейской пустыни. Около девятисот, вроде бы, свитков из кожи животных, на которых неведомые летописцы оставили записи о жизни общины. Причем, если Ольга правильно помнила, записи охватывали какой-то громадный период — от сто пятидесятого года до нашей эры до семидесятого года нашей эры. Обнаружили их более полувека назад, а доступны они стали только в последние годы. Несколько ученых параллельно — и это тоже поразило ее невероятно — пришли к ошеломительному выводу. Якобы некоторые свитки написаны человеком, прошедшим тот же земной путь, что и Иисус.

— Насколько помню, речь идет о человеке, который повторил подвиг Христа?

— Повторил? За много лет до пришествия Иисуса?

— Точно, — вспомнила Ольга. — Кумранский герой жил, минимум, лет на пятьдесят раньше. То есть был предшественником Иисуса. Выходит, наоборот, Христос — повторил.

— Выходит, — согласился собеседник. — И того человека тоже называли Спасителем. И проповедовал он те же истины, что и Иисус.

— А в истории остался только Христос…

— Всему свое время. Расшифруют списки до конца, многое узнаем.

— Но ведь это подорвет самые основы христианства!

— Или церкви? — лукаво улыбнулся священник. — Ну, а теперь вернемся к твоему вопросу. Если Христос — Спаситель, то кого же он спас?

— Кого? — Ольга растерянно замолчала. Этот простейший вопрос застал ее абсолютно врасплох. — Кого? — переспросила она. — Голодных накормил, значит, от смерти спас, ученикам своим истину открыл… Усопшего воскресил… Нет, все не то! Батюшка, — она больно прикусила фалангу указательного пальца. — А я ведь и вправду не знаю. Простите мне мое невежество. Религия — не мой конек…

— А почему Иисуса назвали Христос, знаешь?

— Смутно, — призналась девушка.

— Бог-человек или человек-Бог. Иисус принес людям истину, что Бог, наш Бог, Бог милосердия, сострадания и прощения живет в каждом человеке. Иисус точно знал, что он и его отец — Бог — единое целое. Потому и вел себя как Бог, принимая и любя всех людей, прощая им слабости и пороки, но оставался при этом обычным человеком. И вот, осознав, что он равен Богу, Иисус спас себя, свою душу, тем самым показав остальным путь спасения. Может быть, помнишь, он учил, что любой может сделать то, что делает он. И воскрешать, и исцелять, и ходить по воде, потому что человек и Бог — одно. Как отец и сын. «Ваше царство не здесь, — говорил он, — царство небесное внутри вас». Это и есть спасение.

— Уж не хотите ли вы сказать, что любой человек может повторить деяния Иисуса? — насторожилась Ольга, тщетно пытаясь уловить в простодушной и ласковой речи священника скрытый подвох.

— Разве я это уже не сказал? — удивился собеседник. — Неужели ты думаешь, что всемогущему творцу и его сыну так уж важно было, чтобы мы были христианами? Чтобы из живого человека, Иисуса, сделали идола?

— «Не сотвори себе кумира»?

— Именно.

— А кем же тогда хотел нас видеть Иисус?

— Христами.

— Месье, — донесся до сонного слуха Барта чей-то просительный голос, — месье, пожалуйста…

Макс открыл глаза и увидел склонившееся над собой смущенное лицо хозяина «отеля». Лицо привычно белозубо улыбалось, но как-то виновато, даже заискивающе.

— Месье, ваш друг… Он там… — догон неопределенно повел в сторону худой рукой, — лежит и не двигается. И голова…

— Что? — вскочил Барт. — Адам? Где он? Что случилось?

Хозяин шустро посеменил вниз по лестнице, пересек площадку перед «отелем», повернул за угол деревенской улицы и остановился у подножья розово-серой скалы, утопающей в зелени раскидистого кудрявого кустарника.

За кустами, в неглубокой расселине, как в длинном корыте, лежал Адам. Вокруг толпились любопытные ребятишки, человек семь.

— Они его нашли, — показал на детвору хозяин. — Думали, спит, хотели разбудить, а у него… Смотри! — Догон указал на голову чеченца.

На виске, багрово вспухшем, с явными густо фиолетовыми прожилками сосудов, чернела маленькая дырка.