Sindroma unicuma. Finalizi (СИ) - Хол Блэки - Страница 145

     Иными словами, Улий Агатович сожалел, что я утеряла висорические способности, которых у меня никогда не было.

     - Каждый день я ждал, что вы зададите вопрос: "Почему не вижу волны?", - продолжил мужчина, и мне пришлось опустить глаза, иначе он увидел бы в них стыд и раскаяние. - И после долгих раздумий пришел к выводу, что коматозное состояние все-таки задело мозг. В числе поставленных диагнозов - амнезия в отношении видения волн и утрата висорических способностей. Можно сказать, ваш организм вернулся во времена, предшествовавшие висоризации населения.

     Улий Агатович рассказал, что висорические потенциалы снимали регулярно, начиная с момента, как я оказалась в коме, и они стабильно равнялись нулю. Ну, а всем известно, что ровные нулевые полоски приравниваются к слепоте. Каждый день на стол Рубли ложились отчеты о моем самочувствии, в том числе и по видению волн. Если выводы медиков читал премьер-министр, то о них знал и Мелёшин-старший, - подумалось с тоской. Вот почему отец Мэла смотрел на меня недовольно. Он не допустит, чтобы его сын гробил свою жизнь со слепой. Пусть Рубля установил режим предельной корректности к моему новому статусу, всем не заткнешь рот.

     Доктор и медсестры с самого начала знали о нулевых потенциалах и молчали, притворяясь, будто все в порядке. Меня переиграли. Я изображала висоратку, и окружающие поддержали игру.

     Отвратительное чувство, когда узнаешь, что тебя обманули. Всю жизнь я лгала, а тут передо мной разыграли комедию. Представляю, как отреагировал бы доктор, если бы на свой вопрос: "Ну, как поживают волны?" получил от меня бодрый ответ: "Прекрасно поживают, но сегодня нестабильны". Черт, пребывая в стационаре, я забыла, что живу в обществе, где статус определяется висорическими способностями.

     Получается, ходила по лезвию. Если успокоиться, и хорошенько подумать, то мне невероятно повезло получить немалые бонусы за свою же слепоту. Теперь не вижу волны официально. Может, оно и к лучшему. Не нужно прятаться. Камень с плеч.

     Улий Агатович списал мою подавленность на смятение новостью.

     - Верьте в лучшее. В медицинской практике известно немало случаев, когда пациенты приобретали способность видеть волны и, наоборот, теряли их, - успокоил меня. - И ваша амнезия в отношении видения волн нормальна. Конечно, отсутствие вис-способностей воспринимается вами сейчас как большая трагедия, но разве это не приемлемая цена за то, что вы вернулись в этот мир полноценным человеком?

     Если учесть, что жертва - мифическая, то вполне годится в качестве оплаты за жизнь.

     - Леонисим Рикардович проявил участие к вашей судьбе, - заметил доктор, и я отвела взгляд к окну с цветами. - И не только потому, что ценит вашего батюшку как талантливого руководителя. Премьер-министра до глубины души возмутила попытка покушения, поэтому он с большим вниманием следил за шагами на пути к выздоровлению. Ваша тяга к жизни впечатлила его. Думаю, Леонисим Рикардович незамедлительно подписал бы указ о введении вам вис-сыворотки.

     - Мне?! - воскликнула ошарашенно. Один или два укола - и я висоратка!

     - На сегодняшний день сыворотка считается замороженной, но в исключительных случаях премьер-министр разрешает ее использование за особые заслуги перед отечеством. Увы, из-за нулевых потенциалов вис-сыворотку пришлось бы вводить часто и регулярно, а многократное применение истощает организм. Но я уверен, что и без инъекции проблема исправима, - лучился оптимизмом Улий Агатович. - Специальная программа тренировок и прочие реабилитационные процедуры дают шанс увидеть когда-нибудь волны. Со временем ваш организм вспомнит о вис-способностях.

     Если учесть, что ему нечего вспоминать, - вздохнула я тяжко.

     Мне принесли газеты за последний месяц. Крупные уважаемые многостраничные издания.

     Доктор деликатно вышел, оставив меня в одиночестве, чтобы я выплакала свое горе и смирилась с ним. Но слезы высохли еще в детстве, зато начали мучить угрызения совести. Я чувствовала себя вдвойне врушкой, посмеявшейся над искренним сочувствием сердобольных людей и, чтобы не сболтнуть правду ненароком, принялась за торопливое перелистывание прессы.

     В первые дни после покушения обо мне сообщалось скупо и безэмоционально, зато в адрес родителя звучали бесконечные соболезнования. "Состояние крайне тяжелое. Крепитесь". Рубля выступил с громкой речью на заседании правительства, в которой пригрозил жестокой расправой тем, кто не желает перемен в стране и выражает протест, действуя грязными методами. "Пусть выродки не надеются сломить нас. Наоборот, мы становимся сильнее!" - заявил премьер-министр, потрясая кулаком.

     Таким образом, я сделала вывод, что одним из мотивов моего отравления стала политика. Карьерный рост отца не давал кому-то покоя, и завистники передали своеобразный "привет", намекнув, что нечто похожее может случиться с каждым из Влашеков.

     Беспрецедентная наглость разъярила Рублю, и к семье моего отца приставили усиленную охрану.

     Когда через несколько дней я пришла в сознание, газеты разразились радостными воплями: мол, где наша не пропадала, ибо настоящий висорат сумеет выкарабкаться даже из безвыходной ситуации. Мое сопротивление действию яда объясняли хорошей наследственностью и твердым характером. "Влашеки - борцы. Они не сдаются в заведомо провальных ситуациях и выигрывают", - вещала одна из газет. - "Поэтому мы уверены - наша экономика в безопасности!"

     По мере того, как улучшалось мое состояние, истеричность прессы повышалась. Популярность родителя набирала обороты. Сначала его горю активно сочувствовали, а затем также горячо радовались новостям о выздоровлении дочери. Я стала символом угнетенного висоратства, которое, несмотря на подлость и коварство неизвестных недоброжелателей, выжило всем бедам назло. На каком-то политическом собрании простые обыватели горячо трясли руки отцу и предлагали свои голоса и поддержку, что отразил фотограф в серии снимков.

     Потерю вис-способностей журналисты тоже обыграли в выгодном свете. Меня возвели в ранг мученицы, невинно пострадавшей во имя висоратской идеи. Многие считали возвращение к нормальной жизни благословением небес. Фанатики мечтали облобызать мою ручку или ножку, валяясь в пыли. Иными словами, вся страна узнала о моей слепоте и прониклась нездоровым ажиотажем.

     Да уж, если убийца не заявит о себе повторно, телохранители требовались хотя бы для того, чтобы отбиваться от идеологических энтузиастов.

     И ни в одной статье или заметке не нашлось упоминания обо мне и Мэле. О том, что нас связывало гораздо большее, чем третий курс института.

     Начитавшись репортажей, какое-то время я сидела с опустошенным взглядом, а потом зашвыркала носом. Закручинилась так, будто в действительности утратила вис-способности. И горевала отвлеченно: о несчастной, но сильной девушке и об ее отце - гордых и несломленных происками злопыхателей.