Проклятие королевы фей - Медейрос Тереза - Страница 3

Не в силах больше выносить этот немой укор, Холли сказала в свое оправдание:

— Он сравнил мои уши с кошачьими! Эти уши едва не оглохли, когда отец, обернувшись, заревел:

— Монфор пользуется благосклонностью короля. Если ему угодно, он может называть твои уши ослиными!

— Нам всем хорошо известно, как он добился расположения Его Величества, — возразила Холли. — Сдирая три шкуры со своих вассалов, торгуя гнилыми продуктами и лежалым зерном, лишая вопреки закону подданных праздников! А все нажитые таким образом деньги он использовал для услаждения королевского слуха.

Запоздало осознав, что гнев дочери мало чем уступает его собственному, граф примирительно поднял руку.

— Из этого никоим образом не следует, что он стал бы тебе плохим супругом.

Но Холли не собиралась так легко сдаваться.

— Той несчастной богатой наследнице, которую барон осчастливил своим предложением, он стал весьма плохим супругом. Особенно если вспомнить, что бедная девочка выпала из окна башни за день до того, как мне исполнилось восемнадцать. Неужели ты так сильно хочешь выдать меня замуж?

Граф, гнев которого внезапно утих, казался сейчас утомленным и постаревшим.

— Да, дитя мое, хочу. Большинство твоих сверстниц уже давно замужем, имеют детей или ожидают их. А ты чего ждешь, Холли? Я пошел у тебя на поводу и позволил тебе больше года выбирать спутника жизни. Но ты издеваешься над моим терпением и насмехаешься над красотой, которой благословил тебя наш милосердный господь. Холли вскочила с места, подметая парчовыми юбками каменный пол.

— Благословил! Это не благословение, а проклятие! — ее голос дрожал от презрения. — «Холли, не выходи на солнце. Ты испортишь цвет лица!» «Холли, не смейся слишком громко. Ты охрипнешь!» Мужчины толпами стекаются в Тьюксбери, чтобы похвалить мой голос, однако никто из них не слышит ни одного сказанного мною слова. Они восторгаются цветом моих глаз, но никогда не заглядывают в них. Они видят только мою белую, как мрамор, кожу! — Холли сердито дернула прядь волос, которая тотчас же снова свернулась в безупречный завиток. — Мои черные, как смоль, локоны! — Она обхватила руками пышную грудь. — Моя нежная, соблазнительная…

Запоздало осознав, к кому она обращается, Холли покраснела и склонила голову, вцепившись руками в шитый золотом пояс.

Граф, возможно, и рассмеялся бы, но гневное высказывание его дочери как никогда отчетливо обозначило стоящую перед ним дилемму. Холли в спокойную минуту представляла собой чуть не ангела, от лицезрения которого трудно было оторваться; Холли разгневанная могла довести до безумия любого рассудительного человека. Но даже ярость не могла исказить ее нежное личико. Черные волосы каскадом ниспадали на хрупкие плечи.

Сердце графа стиснула знакомая боль, порожденная смесью удивления и ужаса. Удивления тем, что такое прелестное создание обязано своим существованием страшненькому толстому коротышке, каковым он считал себя.

Ужаса от того, что он оказался совершенно недостойным такого счастья.

Граф де Шастл склонил голову, борясь с неутихающей болью. Он никак не мог простить своей супруге Фелиции, что та умерла, оставив на его попечение очаровательную малышку. Холли превратилась из милого ребенка с пухлыми ножками и спутанными кудряшками сразу во взрослую женщину, стройную и грациозную, миновав неуклюжесть и угловатость, неизбежные для подростка.

Теперь, как гласила молва, Холли — самая прекрасная девушка во всей Англии, во всей Нормандии, возможно, на всем свете. Люди приходят издалека в тщетной надежде хотя бы мельком увидеть ее, но ее отец принимал в своем доме лишь самых богатых, лишь самых благородных дворян. Не забота о внешности дочери заставляла графа держать ее взаперти в замке: причиной всему был страх за нее. Граф де Шастл втайне боялся, как бы какой-нибудь мужчина не похитил его дочь и не лишил ее невинности, не утруждая себя испрашиванием надлежащего благословения, отцовского и божьего.

Этот страх невыносимо терзал графа, когда он, пробуждаясь весь в поту в предрассветный час, беспокойно ворочался и кряхтел, как старик. Впрочем, он и есть старик, безжалостно напомнил себе граф. Ему почти пятьдесят. Кости его жалобно скрипят, когда он садится на своего скакуна. Старые раны, полученные в сражениях под знаменами короля против шотландцев и валлийцев, дают о себе знать всякий раз, когда надвигается дождь. Своей единственной дочери он дал все, что мог. Давно уже пора передать эту непосильную ношу другому мужчине. Это нужно сделать, пока он еще не ослаб окончательно и способен оградить дочь от алчного мира, шумящего за стенами замка.

— Я решил устроить турнир, — без обиняков начал граф.

Холли вскинула голову. Турниры — вещь достаточно распространенная. Возможность для рыцарей размять натренированные мышцы и сразиться в честном поединке. Так почему же сердце ее стиснуло дурное предчувствие?

— Турнир? — небрежно откликнулась она. — И что же будет наградой победителю на этот раз? Платок, надушенный моими любимыми благовониями? Возможность испить вина с пряностями из моей туфельки? Песня, слетевшая с моих уст?

— Ты сама. Наградой будешь ты.

Холли почувствовала, как леденеет кровь у нее в жилах. Посмотрев на изборожденное морщинами лицо отца, она подумала, что его угрюмая серьезность гораздо страшнее ярости. Холли была выше его на несколько дюймов, но та величественность, которой граф отгородился от окружающего мира после кончины своей возлюбленной супруги, заставляла забыть о его невысоком росте.

— Но, папа, я…

— Молчать! — Похоже, отец потерял всякое терпение и перестал внимать просьбам дочери. — Я обещал твоей матери на смертном одре, что выдам тебя замуж, и замуж ты выйдешь. В течение ближайших двух недель. Если ты вздумаешь ослушаться меня, тебе придется удалиться в монастырь, где тебя научат быть благодарной нашему господу за ниспосланное на тебя благословение.

Его походка была не такой стремительной, как обычно, когда он пересекал огромный дом. Граф ушел, оставив Холли обдумывать вынесенный ей приговор.

— Монастырь? — повторила она, бросаясь к окну.

— Там никто не будет на вас пялиться, миледи. — Элспет, чьи лошадиные черты смягчала доброта, покинула укромный уголок, куда забилась во время разговора отца с дочерью. — Вы сможете скрыть ваши прекрасные волосы под платком и дать обет молчания, вам не придется петь по чьей-то просьбе.

Страшная тяжесть сдавила сердце Холли. Монастырь. Неприступные стены, еще более непреодолимые, чем те, в которых она заточена сейчас. Не убежище, а темница, где суждено будет сгнить и рассыпаться в прах всем невысказанным мечтам о бескрайних лугах и лазурных небесах.

Встав коленями на каменную скамью, Холли отперла окно, бросив взгляд сквозь решетку на внутренний двор замка, где словно огромная шахматная доска с клетками сочной зелени раскинулось ристалище. Скоро сюда начнут стекаться рыцари под разноцветными родовыми знаменами, готовые пожертвовать жизнью всего лишь за возможность предложить ей свое имя и покровительство. Но осмелится кто-либо из них предложить ей свое сердце?

«Чего ты ждешь, Холли?» — вспомнила она слова отца.

Взгляд Холли переместился на запад, на непроходимые дебри и мрачные скалистые вершины гор Уэльса. Налетевший ветерок — первое дыхание приближающейся весны — пробудил в ее душе какую-то неведомую тоску. Глаза Холли защипало от слез.

— Элспет, и правда, чего я жду?

Няня нежно погладила ее по голове, и Холли захотелось разрыдаться, чтобы облегчить душу. Но она умела плакать только так, как учили: пристойно роняя безукоризненные бриллианты слез на перламутр щек.

— Красивая жена — жернов на шее мужа, — бросил через плечо сэр Остин Гавенмор.

Из-под копыт его коня летели покрытые зеленой травой комья сырой после весеннего дождя земли. Философские рассуждения с оруженосцем по поводу семейной жизни дали сэру Остину предлог украдкой оглянуться назад, что ему хотелось делать все чаще и чаще с тех пор, как они покинули гостеприимные папоротниковые леса Уэльса. Сомнительно, что рыцарь мог по достоинству оценить красоты окружающей природы, ожидая каждую секунду, что английская стрела, пробив кольчугу, вонзится ему в спину.