Чертово колесо - Гиголашвили Михаил - Страница 50

В очередной раз отказавшись от зеленого насвая, который шофер постоянно совал себе под язык, Пилия спросил:

— Для чего вы это дерьмо сосете? Уж лучше опиум глотать! Кстати, где здесь самый лучший опиум растет?..

Шофер откликнулся:

— Опиум там, Киргизия. Тут нету! Ош! Ош! Слышал такой город? Ош! Там опиум! Ош! — а Пилия невольно повторил про себя странные змеиные звуки: «Ош-ш-ш…»

— Анаша тоше опасны стал, ошень! Камер сашают! — вдруг откликнулся с заднего сиденья старик.

— Кто сажает?

— Кито? Кирасный шайтаны! — буднично выругался старик. — Стары время шеловек анашу курил, тихо сидел, шай пил, стари-мали знал, уфашение имел… А коммунист пришел, сказал: «Анаша нет, плох. Водка пей!» И стал шеловек водка пить, как звер стал! Стари-мали не смотрит. В наша кишлак акисакала убили, ношом. Акисакала! — И он в возмущении вскинул сухие руки. — У сосета милиц десясь кило анаша нашел — три года тал! На суд он сика-сал: «У мине дети горот шивут. Одна сина один кило пиросит, как не дам? Другая сина другой кило пиросит — как не дам? А вы камер гонит!.. Зачема?»

— У нас бы за десять кило расстрел получил! — усмехнулся Пилия.

— Где у вас? — покосился на него шофер.

— В Грузии!

— А, гюрджи! Солнешны Грузи — солнешны Узибекстан! — воскликнул старик, заволновался, заклекотал что-то, и из его трахомных глаз выкатились слезы. — Сталин!.. Сталин-ака! Я вител, вител! — быстро-быстро произнес он сквозь всхлипывания, переходя от избытка чувств на узбекский.

Шофер стал переводить:

— Говорит, что он воевал, был на параде Победы в Москве, видел Сталина, что он Сталина любит, как отца… Говорит, что сейчас, когда на фото видит — всегда плачет. Вот видишь, правда плачет! — добавил он, показав пальцем через плечо, и Пилия, покосившись, увидел, что старик действительно плакал навзрыд.

Старуха, до этого молча спавшая рядом с мужем, открыла глаза и с недоумением смотрела вокруг, а старик, сморкаясь в подол халата, повторял:

— Сталин-ака! Сталин-ака! Какмошно! Водка, говорят, пей! — перемежая эти восклицания длинными узбекскими фразами.

— О чем это он?

— Говорит, что у нас все Сталина очень любят, уважают! Ленина — нет, он шайтанов привел, а Сталина — да, очень любят… — пояснил шофер.

— Разве Сталин не был таким же шайтаном? — удивился Пилия.

— Нет, нет, что ты! Как можно?! Слышишь, что старик говорит? Он хочет с семьей в Гори приехать, где Сталин родился. Порог дома поцеловать, барана в жертву принести, — переводил шофер.

— Пусть приезжает — гостем будет, — усмехнулся Пилия. — Пусть только десять кило анаши захватит, у нас ее очень любят все. У вас — нашего Сталина, а у нас — вашу анашу!

Шофер в очередной раз расхохотался и перевел его слова старику. Тот согласно закивал головой, вытирая лицо замусоленной тюбетейкой:

— Хоп, хоп! Гори!.. Гости! Наша! — и вновь зачастил по-узбекски.

Шофер только махнул рукой:

— Опять Сталина хвалит…

Некоторое время ехали молча. Тут Пилия заметил, что возле одного из домов сидят на длинной скамье человек тридцать сумрачно-небритых мужчин, а перед ними в большом тазу горит огонь. Шофер, уловив его взгляд, пояснил:

— Покойник тут. У нас так — тело закопают сразу, а потом день и ночь сидят, огонь охраняют… Старики говорят, что душа мертвого тоже тут сидит, не может сразу от близких уйти, слушает, что они говорят. Ей приятно, когда ее хвалят. Только через семь дней уходит, — добавил он, посерьезнев.

И Пилии стало жутко от его слов. Он представил себе нечто огромное, волокнистое, которое сидит, сгорбившись, около огня и чутко вслушивается в негромкие речи, не в силах ответить, не в силах уйти, не в силах жить. А потом, когда приходит срок, оно, колыхаясь, уходит прочь, а мужчины встревожено вглядываются в ночь, понимая, что вот только сейчас их друг отошел навсегда.

Подавляя в себе это видение, Пилия стал выглядывать в окно, сверять часы, пытаясь определить, где они и когда будут на месте. «Скорей бы, надоело!» — подумалось ему.

Вдруг из встречной машины высунулись два дула. Пилия, взвыв, полез под бардачок.

— Что такое, дорогой? — всполошился шофер.

Выстрела не было.

— Ничего, шнурок завязать, — глухо откликнулся Пилия и в зеркальце успел заметить, что это просто торчали ножки стула из окна проехавшей машины.

— Э, шнурок завязал, а голову чуть не разбил! — развеселился шофер.

Уже проехали Шахрихан, Балыкчи. Приближались к мосту через Сыр-Дарью.

— Тебе куда надо, напомни, — спросил шофер.

— Катта-Курам…

— Тогда через Джумашуй надо ехать, — почесал затылок шофер.

Вскоре они свернули с главного шоссе и поехали по дороге, тянувшейся сквозь хлопковые поля. Стали чаще попадаться грузовики с хлопком, перевязанным, как сено.

— Белое золото, чтоб оно сдохло! — вздохнул шофер, провожая глазами очередной КамАЗ. — Круглый год цветет, дышать не дает!

Около переезда через железнодорожные пути пришлось простоять довольно долго. Пилия от нечего делать стал рассматривать навес в поле: под ним стояли весы и сидел толстый узбек с красной повязкой. На столе лежала громадная амбарная книга, куда узбек что-то вписывал карандашом. Невдалеке от навеса, под маленьким тентом, несколько толстых мужчин ели плов с громадного блюда, широко загребая его ладонями. Они пригоршнями закладывали плов в свои рты, не обращая внимания на пыль, газы и грохот машин. Поодаль, прямо в хлопке, сидели женщины в косынках и тоже что-то жевали. А вокруг навеса, под палящим солнцем, стояла длинная очередь детей и подростков с корзинами, набитыми хлопком. Дети понуро ждали, не поднимая глаз, изредка зевая и ковыряясь в серой вате, выпиравшей из корзин.

— Бригадиры, кладовщики и завсклады жрут, как свиньи, а дети под солнцем стоят, ждут, пока они брюха набьют! — махнул головой водитель. — Моих детей тоже из школы на хлопок гонят! Шакалы!

Наконец показался мост через большую реку. Пилия удивился грозным, словно изрубленным саблей обрывам по обе стороны мощного русла.

— Сыр-Дарья! — торжественно объявил шофер, гордясь древней рекой. — Это значит: Мать-Дарья!.. Ее воду земля пьет, человек пьет, скот пьет, зверь пьет! — Вдруг, схватив Пилия за руку, он крикнул: — Смотри! Видишь, на другом берегу? Это все анаша, дикая. Видишь? Ты спрашивал — анаша. Вот анаша, все анаша!

И Пилия, проследив за его пальцем, увидел далеко на обрывах густые зеленые заросли.

— Ничего себе! — присвистнул он. Для него анаша всегда была в виде порошка или пластилина, а здесь она росла прямо из земли — подходи и рви! «За что ж действительно сажать в тюрьму, если так? — подумалось ему. — Как шиповник, кизил или виноград растет… И то растет, и это…

Сорвал, съел, выпил, выкурил — какая разница, кому какое дело?»

Вскоре они въехали в Катта-Курам.

— Куда? — спросил шофер.

— Тут, мне говорили, улиц нету? — протягивая деньги, поинтересовался Пилия. — Улица Ленина.

— Правильно, нету… Одна улица — и все! — ответил шофер, смеясь.

— Тогда поближе к номеру тридцать пять.

Около дома тридцать Пилия вышел. Двинулся вперед. Беленые стены из сырцового кирпича нестерпимо блестели на солнце. Он шел, а блеск стен по-прежнему резал глаза. В одном месте ему показалось, что из-за стены кто-то выглядывает, но успел взять себя в руки и миновал опасный участок.

Когда проходил мимо мощного забора, открылась калитка, и из нее вышли два узбека, причем Пилия с удивлением заметил, что за калиткой не видно пространства двора или сада, — глухая стена, начало лабиринта. Это почему-то разозлило его. Чувствуя спиной взгляды узбеков и наливаясь беспричинной яростью, он подумал: «Скрытные, мусульмане поганые!»

Дойдя до крашеной калитки с номером тридцать пять, Пилия решительно постучал в нее. Долго не открывали. Наконец мужской голос что-то спросил по-узбекски.

— Паико тут? Мне нужен Паико, — отозвался Пилия.

Калитка заскрипела, распахнулась, и за рябым толстым узбеком Пилия увидел щуплого лысоватого человека, который неприязненно спросил: