Тарантул - Валяев Сергей - Страница 42

— Кого надо, командир?

— Юзика?

— Юзик укатил на юга. А чего надо?

— Травки?

— Какой? — привычно смотрел по сторонам, делая вид, что разговаривает не со мной, а столбом, заклеенным самоделковыми объявлениями.

— А какая есть?

— Все есть, — наконец взглянул на меня, как на картину импрессионистов в Эрмитаже. — А долляры?..

— Долляры тута, — уверенно похлопал по внутреннему карману.

— Отползем, — деловито кивнул в сторону бетонного забора, где скрывались пакгаузы.

Что мы и сделали, промесив грязь к дыре забора, нырнули туда; торгаш снова поинтересовался, чего желает душа клиента? Я пожал плечами — можно дешевенькой анашки, а лучше героинчика для скорейшего улета к звездным полусферам.

— Есть такой товар, — кивнул. — Сколько надо?

— А какие цены?

— Убойный, афганский. Одна граммулька — триста баксов.

— Ну, пятьдесят. Килограмм, — пошутил. — Грамм-грамм, дядя.

— Ооо, все равно круто, командир, — ухмыльнулся купец, вытягивая из кармана мобильный телефончик. — Васек, клиент! Давай сахарок. Полста. — И ко мне. — Монету покажи — пятнадцать тысяч баксов. Без них — счастья нету.

— Ну и цены у вас, суки, — улыбнулся, тыкая монокль ТТ в глаз спекулянта. — Васька сюда!

— Васек, хип-хоп! — промямлил.

Все мои действия были настолько безобразны и глупы, что только доброе отношение ко мне Творца нашего вырвало дуралея из капкана. Разумеется, существовала отлаженная до автоматизма система уличного наркобизнеса, стократно контролируемая боевым прикрытием.

Через мгновение после «хип-топ» со всех сторон замелькали агрессивные и наступательные тени.

Вот тебе, Леха, и хип-хоп, сказал себе и, саданув оппонента рукояткой ТТ, дернул под разгружаемые вагоны. И долго ещё скакал по рельсам и шпалам, пока с ветерком не примчал до родного Казанского. Там втиснулся в вечернюю притомленную электричку и всю дорогу слушал издевательский мотивчик колес: хип-хоп, хип-хоп, хип-хоп!

Этот незамысловатый мотивчик сбил с меня самоуверенность и спесь. Понял — в данном случае «хип-хоп» не проходит, о чем, кстати, и был предупрежден господином Соловьевым.

Необходимо было сделать паузу. Чем я и занялся, маясь от безделья и скуки.

Меня несколько раз вызывал новый дознаватель со смешной фамилией Лялькин. У него было такое измученное выражение лица, словно ему сделали аборт. Без наркоза. Он маялся желудком и все время глотал таблетки. Боль его интересовала куда больше, чем факт гибели коллеги Ермакова.

И я не удивился, когда узнал, что дело закрыли, посчитав, что это, видимо, сам следователь произвел себе столь удачное харакири по причине общей утомленности организма.

Общак ТОО «Лакомки» и бара «Марс» за такое справедливое заключение приплатил десять тысяч $, что привело все заинтересованные стороны к обоюдному примирению и согласию.

Укрываемый первым снегом, милый городок жил размеренной и трудовой деятельностью, подспудно готовясь к очередному Новому году. Скоро в морозном воздухе пахнет лесными елочками, марокканскими мандаринами, серебряным дождиком, ватными Дедом-морозом и Снегурочкой, близким и неуловимым счастьем, детскими криками, искрами бенгальских огней, так похожих на искры электросварки…

Где-то там, за горными хребтами, продолжалась кровавая бойня, и молодые полки уходили в небесные поля вечности, а мы жили суетливыми днями и с нетерпением ждали Нового года.

Однажды мама спросила меня по телефону, где я собираюсь встречать праздник?

— Какой праздник? — удивился.

— Алеша, Новый год на носу.

— И что?

— Я хотела, чтобы мы встретили этот семейный праздник вместе.

— Я и ты?

— И Павел Олегович.

— А это кто? — снова удивился.

Мама закричала, что я над ней издеваюсь, что так жить нельзя — в ненависти, что Лаптев (Павел Олегович) готов идти мне навстречу и помогать в будущем.

— О каком будущем речь, мама? — сдерживался из последних сил.

— Тебе надо учиться, Алексей. Есть возможность отправить тебя учиться… Где ты хочешь учиться?..

— В Пензе, мама, в Пензе! — рявкнул я.

— В какой стране, черт бы тебя побрал?!.

— Мама, — проговорил, чувствуя, как кипит моя кровь. — Я согласен встречать Новый год. И нас будет трое: я, ты и Ю…

После этого мама делала только подчеркнуто дипломатические звонки. Наверно, ей не понравился мой тон? Я же так и не понял, что за идея появилась — отправить меня за три моря на учебу? Зачем? Чтобы я гулял по британским стриженным сотнями лет лужайкам, играл в гольф, пил шотландский виски, трахал холодных, как сельдь, фригидных, как треска, каких-нибудь Офелий и делал вид, что исключительно счастлив.

Ху… шки вам, господа! Даже не тешьте себя иллюзиями на этот счет. Я счастлив только в своем родном навозе. В нем родился — в нем…

Трель телефона и разболтанный голос Султанчика рвет меня из теплого и уютного мирка, растлевающего душу, как прошлым, так и будущими перспективами. Мое спасение в настоящем. В движении. В натиске. В свободном духе.

Прыгаю в запорошенную снегом «Ниву», ныне приписанную мне от ТОО, вжимаю акселератор — и отечественный джипик начинает месить грязь и снег в гонке с бессмысленным и жестоким веком.

Понимал, моя горячка не имеет никакого значения, и тем не менее торопился, как на пожар. На пожар я и спешил. Вездесущий и всезнающий Султанчик сообщил: в слободке полыхает притон на Энтузиастах, 66.

И я в очередной раз мог убедиться — время мстит нам за малодушие и предательство тех, кого мы любили. И месть эта уродлива и страшна.

… Огонь пожирал старый высохший картонный домишко. На какой-то миг червленая по цвету, корчащаяся конструкция будто зависла в холодном зимнем воздухе, чтобы потом с мучительным стоном рухнуть, погребая тех, кто уже не жил в этом истрепанном, как лоскутное одеяльце, миру.

Зеваки спорили, сколько заживо сгорело душ — четыре… пять… шесть?.. Они были неправы, наивные миряне, в очистительном пламени сопрели телесные оболочки, а свободные уже души давно перенеслись в иные астралы…

Потом сквозь дым и огонь я увидел: плавится страшная панцирная сетка кровати, а на ней сидит девочка Победа в своем кипенном парчовом платье для выпускного школьного вечера.

Юная и прекрасная Виктория призывно улыбалась мне, отмахивала, словно приглашая на посиделки. В её руке был зажат шприц, наполненный жидким счастьем.

Резкий сигнал неповоротливого авто службы 01 прервал видение. Огонь утихал — выжженное пространство отвратно чадило. Боевой расчет пожарных с невероятной активностью принялся заливать пожарище. Вода била хрустальными чистыми струями, и огонь быстро сникал. Детишки лепили снежки и кидали их в клубы дыма, словно дразня побежденное чудовище.

Девочка Виктория сделала то, что хотела. Она победила и ушла. А я остался, превращаясь вновь в законопослушного бюргера, в замороженного, как хек, обывателя, в пожирателя пельменей.

И эта мысль, продирающая до сшитых кишок, заставила меня притормозить «Ниву» у обыкновенной, малозаметной, островерхой дачи. Я знал, здесь обитал некто Шмарко, вор в законе. Сквозь непрочный забор просматривался дворик, по которому недавно шкрябала лопата хозяина. В доме топили — вился осветленный дымок, похожий на абрис младенца в материнской утробе. На колодезном срубе тускнело перевернутое ведерко.

А не ввалиться ли в гости? Незваный гость, конечно, хуже смерти. Может, буду желанным гостем? С ТТ в руке. Или бутылкой водки? И пока мучился этими вопросами на тропинке вдоль забора проступил бодренький старичок. На ногах валенки в старорежимных калошах, сам прикрыт потрепанным овечьим кожушком, из-под полы выглядывала домотканая рубаха. Заметив машину, нацелился ко мне с детской и наивной улыбочкой. В руке — мятая цигарка. Я тоже усмехнулся — милый старикашка, знакомый мне… Где-то я его видел?..

— Солдатик, огоньку бы, а? — подступился; глаза были как неживые, словно из бутылочных осколков.

— На Энтузиастах, 66 много огня, — пошутил. — Сейчас, батя, курнешь, и потянулся к бардачку.