Денискины рассказы: о том, как всё было на самом деле - Драгунский Виктор Юзефович - Страница 19

Но не только.

Например, в нашей квартире жила старая коммунистка с очень революционерской фамилией Крышталович. Я в детстве читал книги про революцию, и там были люди с похожими фамилиями – Буташевич-Петрашевский, Кржижановский, Дзержинский и даже Дебогорий-Мокриевич. Я понял, что наша Нина Николаевна Крышталович – из той же компании. Но, наверное, никаких особых заслуг у нее не было – вот и дали ей на старости лет комнату в полуподвале «правительственного дома». Зато самую большую, с двумя окнами. Она была тоже старушка, но выглядела совершенно иначе, чем старорежимные Вера Аркадьевна и Евгения Константиновна из бабушкиной квартиры. Они были в седых кудряшках и кружевах. А это была революционная старушка. Она ходила в черной длинной юбке и белой блузке с тонкой черной ленточкой под воротником. У нее была короткая седая стрижкаи всегда черная беретка на голове.

Еще у нас жила портниха Вера Сергеевна с взрослой дочерью Тамарой. Это та самая Вера Сергеевна, которая в рассказе «Кот в сапогах» одолжила Дениске хвост от старой горжетки.

Жил уволенный на пенсию сотрудник разведки Иван Кулагин и – в другой комнате – его бывшая жена с сыном и дочерью. В дальнем конце квартиры жила загадочная семья Абрикосовых. Никого из них, кроме старухи Анны Ивановны, не было видно. Про них соседи говорили шепотом: «Петька Абрикосов опять сел. А Сашка Абрикосов вроде вышел…» Я, хоть и маленький был, но понимал, что значит «сел» и «вышел». В тюрьму сел, из тюрьмы вышел.

Еще у нас жила Галя Козлова со своим мужем Юрой Красногорским, и у них была дочка Алёнка. Да, та самая Алёнка, Денискина подружка. Она была младше меня на два года, очень веселая и добрая девочка. Мы все время играли с ней и с Мишкой, который приходил к нам в гости. Коридор у нас был длинный, бегать было хорошо.

В рассказе «Чего я не люблю» написано: «Когда я ложусь спать, не люблю, чтобы в соседней комнате пели хором

Это правда. В соседней комнате – в Аленкиной – часто собирались гости и за столом пели эту песню. Она тогда была очень популярная, ее все время передавали по радио. А гости ее пели очень громко, вот так: «Ландышеее, ландышеее!» Уж не знаю, как Аленка могла спать под такой крик.

Вообще в этой квартире часто было шумно.

Бывший сотрудник разведки Иван Кулагин любил выйти на кухню и рассказывать о своей боевой молодости – как он «в зарубежных странах контру стрелял». То есть уничтожал врагов советской власти. Гордо так рассказывал. Потом у него вдруг менялось настроение. Он мрачно говорил, что убивать людей – грех перед богом. Что он душу свою загубил. Вскакивал с табурета и начинал колотиться в дверь старой революционерки Крышталович. Кричал, что коммунисты сгубили его душу и из него убивца сделали. Старушка Крышталович бесстрашно выходила в коридор, седая и строгая, и говорила: «Иван Петрович, стыдитесь! Вы, наверное, пьяны? А вы ведь член партии!»

Он выпучивал глаза, доставал из кармана картуз, надевал его козырьком назад, смеялся и говорил: «А Ленин тоже кепочку носил!»

И шел в свою комнату.

Меня уже лет пятьдесят спрашивают:

– Дениска, Денис, Денис Викторович! А про кашу из окна – это правда?

Неправда.

Да, я терпеть не мог манную кашу. Но из окна я ее не выливал. Но не потому, что я был такой воспитанный или нерешительный. Я не сделал это по техническим причинам. Я же говорю – мы жили в полуподвале. Окно было высоко-высоко. Примерно на высоте роста взрослого человека. Подоконник был на уровне асфальта. Я не говорю «на уровне тротуара», потому что окно выходило во двор. Но всё равно иногда видны были чьи-то ботинки, идущие мимо. Так что если бы мне и пришла в голову мысль выплеснуть кашу в окно, мне надо было бы встать на стул, забраться на подоконник – и я бы, конечно, обляпался сам.

В рассказе «Тайное становится явным» милиционер говорит Денискиной маме:

– Государство предоставляет вам новое жилье со всеми удобствами, и между прочим, с мусоропроводом!

На самом деле никакого мусоропровода у нас не было.

Наверное, в этом рассказе была мечта моего папы о нормальной квартире.

Кстати говоря, квартира уже строилась.

Мы летом 1961 года переехали в новый дом, в кооператив артистов Большого театра и Мосэстрады. Квартира была на одиннадцатом этаже. Так что и тут с кашей не получается – если бы я ее выплеснул в окно, она бы развеялась на мелкие брызги, ее отнесло бы далеко, и пострадавший дяденька все равно бы не догадался, откуда она прилетела.

Двор

«Он живой и светится…»

Однажды вечером я сидел во дворе, возле песка, и ждал маму. Она, наверно, задерживалась в институте, или в магазине, или, может быть, долго стояла на автобусной остановке. Не знаю. Только все родители нашего двора уже пришли и все ребята пошли с ними по домам и уже, наверно, пили чай с бубликами и брынзой, а моей мамы все еще не было…

И вот уже стали зажигаться в окнах огоньки, и радио заиграло музыку, и в небе задвигались темные облака – они были похожи на бородатых стариков…

И мне захотелось есть, а мамы все не было, и я подумал, что, если бы я знал, что моя мама хочет есть и ждет меня где-то на краю света, я бы моментально к ней побежал, а не опаздывал бы и не заставлял ее сидеть на песке и скучать.

И в это время во двор вышел Мишка. Он сказал:

– Здорово!

И я сказал:

– Здорово!

Мишка сел со мной и взял в руки самосвал.

– Ого! – сказал Мишка. – Где достал? А он сам набирает песок? Не сам? А сам сваливает? Да? А ручка? Для чего она? Ее можно вертеть? Да? А? Ого! Дашь мне его домой?

Я сказал:

– Нет, не дам. Подарок. Папа подарил перед отъездом.

Мишка надулся и отодвинулся от меня. На дворе стало еще темнее.

Я смотрел на ворота, чтоб не пропустить, когда придет мама. Но она все не шла. Видно, встретила тетю Розу, и они стоят и разговаривают и даже не думают про меня. Я лег на песок.

Тут Мишка говорит:

– Не дашь самосвал?

– Отвяжись, Мишка.

Тогда Мишка говорит:

– Я тебе за него могу дать одну Гватемалу и два Барбадоса!

Я говорю:

– Сравнил Барбадос с самосвалом…

А Мишка:

– Ну, хочешь, я дам тебе плавательный круг?

Я говорю:

– Он у тебя лопнутый.

А Мишка:

– Ты его заклеишь!

Я даже рассердился:

– А плавать где? В ванной? По вторникам?

И Мишка опять надулся. А потом говорит:

– Ну, была не была! Знай мою доброту! На!

И он протянул мне коробочку от спичек. Я взял ее в руки.

– Ты открой ее, – сказал Мишка, – тогда увидишь!

Я открыл коробочку и сперва ничего не увидел, а потом увидел маленький светло-зеленый огонек, как будто где-то далеко-далеко от меня горела крошечная звездочка и в то же время я сам держал ее сейчас в руках.

– Что это, Мишка, – сказал я шепотом, – что это такое?

– Это светлячок, – сказал Мишка. – Что, хорош? Он живой, не думай.

– Мишка, – сказал я, – бери мой самосвал, хочешь? Навсегда бери, насовсем! А мне отдай эту звездочку, я ее домой возьму…

И Мишка схватил мой самосвал и побежал домой. А я остался со своим светлячком, глядел на него, глядел и никак не мог наглядеться: какой он зеленый, словно в сказке, и как он хоть и близко, на ладони, а светит, словно издалека… И я не мог ровно дышать, и я слышал, как стучит мое сердце, и чуть-чуть кололо в носу, как будто хотелось плакать.