Звездоплаватели - Мартынов Георгий Сергеевич - Страница 141

— Будем надеяться, что это так, — уклончиво сказал Игорь Дмитриевич.

— Безусловно так!

Мельников вышел из рубки. Его сильно беспокоило, как передать Белопольскому ответ Земли. Смягчить жесткий тон этого ответа было невозможно. Константин Евгеньевич всегда может прослушать радиограмму, автоматически записанную на ленте магнитофона. Надо сказать правду, но как тяжело это сделать…

Однако все обошлось. Белопольский ничего не спросил. Очевидно, он был вполне уверен в ответе Камова.

— Вот видишь! — сказал он, когда Мельников появился на пороге рубки управления. — Не нужно было никакой радиограммы. Факты — вещь упрямая. Как ты решил насчет “фаэтонца”?

— Сергей Александрович удовлетворил вашу просьбу. Конечно, — прибавил Мельников, желая, по возможности, смягчить приговор, — довести “фаэтонец” до Земли значительно труднее, чем “СССР-КС3”. Вам больше по плечу эта задача.

— Спасибо за доброе желание, — усмехнувшись ответил Белопольский. — Но я не нуждаюсь в утешениях. На месте Камова я поступил бы так же. Но перейдем к делу. Считаешь ли ты возможным, чтобы “фаэтонец” летел прямо на Землю?

— В радиограмме Сергея Александровича сказано, что он и Волошин рекомендуют…

— Потренироваться, — перебил Белопольский. — Я только что думал об этом. Второву необходимо приобрести опыт посадки.

— Луна подходит?

— Боюсь, что нет. Гравитационная сила на ее поверхности всего в шесть раз меньше, чем на Земле. Это еще опасно. Нужно тело меньшего размера.

— Астероид?

— Да, это лучше всего.

— Какой же?

— Церера. Она сейчас находится в удобном положении, и до нее сравнительно недалеко. “Фаэтонцу” придется пролететь около трехсот миллионов километров и столько же обратно. Мы знаем, что он может развить скорость в пятьдесят километров в секунду, а возможно и больше. Понадобится два месяца в худшем случае. И почти столько же на путь от Цереры до Земли. Гравитационная сила этой малой планеты составляет одну двадцать девятую земной. Это уже подходит для первого опыта. А после Цереры мы опустимся на Луну, а уж затем на Землю. Мне кажется, что такой путь стоит проделать, если мы хотим сохранить “фаэтонца”. Как ты думаешь?

— Придется еще раз радировать Камову.

— Ты начальник экспедиции и можешь принимать решения сам. Приучайся действовать самостоятельно.

Не в силах больше сдерживаться, Мельников обнял старого академика.

— Если бы вы знали, — сказал он, — как огорчили меня своим решением.

— Знаю, Борис. Могу тебя утешить, открыв небольшой секрет. Еще на Земле было решено, что полет на Венеру твой последний экзамен. После него ты был бы официально назначен первым капитаном советского космического флота. Это случилось немного раньше, вот и все. И я и Камов уже стары. Экзамен ты выдержал, выдержал блестяще. Вспомни, я передал тебе командование кораблем на пути к Венере. Это было намеренно сделано — Белопольский отвернулся и несколько минут смотрел на экран, словно собираясь с силами для того последнего, что он хотел сказать своему ученику. — Помни всегда, Борис. Командир звездолета должен сохранять спокойствие при любых обстоятельствах. Ничто не должно выводить его из равновесия. Неустанно вырабатывай в себе это важнейшее качество звездоплавателя. Тебе это не трудно. И не бери на борт людей, которые тебе особенно дороги. Иначе не избежать того, что случилось со мной. А это тяжело, очень тяжело. А теперь простимся! Я немедленно перейду на борт “фаэтонца”.

Закипела работа.

Оборудовать фаэтонский звездолет для длительного рейса под управлением не фаэтонцев было не так просто. Его помещения не были приспособлены для земных приборов и аппаратов. Немало изобретательности и выдумки пришлось проявить Зайцеву, Романову, Князеву и самому Белопольскому, чтобы установить самые необходимые навигационные приборы, без которых немыслимо было пускаться в многомесячный полет. Хорошо еще, что радиопрожектор не был нужен, — автоматы корабля сами следили за безопасностью пути. Но с телескопом пришлось повозиться. В кладовых “СССР-КС3” нашелся запасной телескоп небольшого размера, и, после долгой и тяжелой работы, он был установлен в помещении рядом с фаэтонским пультом. Оптические приборы безусловно были на звездолете, но никто не знал, где они находятся, как выглядят и, главное, как ими пользоваться. А без визуальных наблюдении лететь к Церере было невозможно. Появилось подобии пульта, при помощи которого Белопольский мог давать точные указания Второву.

Звездоплаватели работали не торопясь, помня, что ошибка неисправима и может привести к катастрофе. Потери времени они не опасались. Оба корабля продолжали лететь в нужном направлении.

Ни Коржевский, ни Второв ничего не сказали по поводу неожиданного назначения лететь на “фаэтонце” к Церере. Им было грустно, что свидание с Землей откладывается, но они знали, что так нужно. А для звездоплавателей слово “нужно” звучало очень убедительно.

Сознавая ответственность, легшую на его плечи, Мельников сам проверил работу, попросив Белопольского вернуться на это время в рубку “СССР-КС3”.

И вот отцеплен трос. Экипажи собрались — один в обсерватории, другой в жилом помещении “фаэтонца”.

Белопольский, Второв и Коржевский видели товарищей, их же самих нельзя было видеть, но оставшиеся на борту “СССР-КС3” не спускали глаз с кольцевого корабля. Один Мельников оставался на пульте.

Словно прилипшие друг к другу, оба корабля продолжали лететь рядом. Мельников повернул плоскость газового руля, потом включил на самую малую мощность один из двигателей.

“СССР-КС3” медленно отошел от “фаэтонца”. Просвет неуклонно увеличивался. Пути звездолетов расходились в стороны.

Несколько минут… и силуэт кольцевого корабля “растаял” в пространстве.

Счастливого пути, товарищи!

КАТАСТРОФА

Да, Мельников был совершенно прав! Вести фаэтонский звездолет оказалось неизмеримо труднее, чем “СССР-КС3”. Небольшой телескоп и самодельный пульт — это все, чем мог пользоваться Белопольский, но этого было очень и очень недостаточно. Не хватало электронно-счетной машины, и приходилось полагаться на свои математические знания и опыт. А задача достигнуть Цереры таила в себе огромные трудности.

Константин Евгеньевич хорошо понимал, какими соображениями руководствовался Камов, давая согласие на перевод его, Белопольского, на борт “фаэтонца”. Как всегда, Сергей Александрович учитывал все. Во-первых, поведение Белопольского после отлета с Венеры не могло не возмутить его. Оно действительно было непростительно для командира звездолета и только благодаря чудесной технике фаэтонцев не окончилось трагически. Смещение с должности начальника экспедиции и назначение Мельникова на это место было вполне обосновано. Старость? Это не оправдание.

Во-вторых, Камов ясно представлял себе трудности в управлении “фаэтонцем”. Можно было не сомневаться, что даже не зная подробностей, он понимал, в чем заключаются трудности, и, естественно, учел глубокие познания Белопольского и его математические способности. Мельников в этом отношении не мог соперничать с ним. Как сказал Борис Николаевич, Белопольскому было “более по плечу” выполнить эту трудную задачу.

Все было стройно, логично и продуманно. Вполне в стиле Камова. Константин Евгеньевич принял “наказание” с чувством, похожим на облегчение. Он был рад, что возвращение на Землю откладывалось, что ему предоставлена возможность вернуться, хоть отчасти заслужив прощение.

Родина умела прощать, — он это знал!

И все свои знания, все силы своего ума он направил на достижение поставленной цели.

По-прежнему изменять скорость и курс корабля мог один только Второв. Ни Белопольского, ни Коржевского, взятого на “фаэтонец” в качестве врача, фаэтонская техника не хотела слушаться. Только биотоки молодого инженера соответствовали настройке механизмов. Случись с ним несчастье — и Белопольский с Коржевским оказались бы совершенно беспомощными.