Суровый воздух - Арсентьев Иван Арсентьевич - Страница 63

Черенок не успел дослушать, что он говорил. Гитлеровцы опомнились. Стволы их орудий повернулись вслед виновнику гибели переправы. Мимо крыла самолета хлестнула запоздалая трасса и беспомощно замерла, уткнувшись в землю. Штурмовик был в недосягаемости огня.

– Остап! Зандар! Вахтанг! Ко мне! Обозначаю себя ракетой! Петр, отвечай, как дела с фотографией?

– Пор-р-рядок. Ждите снимки к вечер-р-ру! – прогудел Лысенко.

– Благодарю, Петр, за прикрытие, – крикнул Черенок, распахивая форточки. Он весь был мокрый от пота.

А Двояновский испытывал то огромное, непередаваемое удовольствие, какое чувствует воин, совершивший под носом у врага удачную диверсию, а потом наблюдающий, как обманутый враг в бессильной злобе долбит снарядами пустое небо.

Самолет Черенка коснулся колесами земли аэродрома. Зарулив на стоянку, летчик выключил мотор и несколько минут недвижно сидел в кабине. В голове гудело. Внезапно он почувствовал такую страшную усталость, что хотелось тут же откинуться на бронеспинку и уснуть. Он закрыл на несколько мгновений глаза и глубоко вздохнул. Ему померещилось большое белое облако, ползущее в синеве. Окрашенное румяными пятнами, оно бурно клубилось, стремительно раздавалось вширь, закрывало небо. Синева исчезла, вокруг было туманное, неясное пятно. Черенок спал.

– Товарищ старший лейтенант, вы ранены? – разбудил его испуганный голос старшего техника Ляховского.

Летчик вздрогнул, открыл глаза, выпрямился. Отражая лучи полуденного солнца, приборная доска сверкала стеклами контрольных приборов.

Смущенный внезапной слабостью, Черенок слегка покраснел.

– Давай скорее закурить, – повернулся он к технику.

Ляховский поспешно выдернул из-за уха заранее приготовленную папиросу и подал ее летчику.

– Как переправа? – поинтересовался он.

Прежде чем ответить, Черенок спрыгнул на землю, взял в зубы папиросу, прикурил и, гася зажигалку, прочертил ею в воздухе дымный крест.

– Ясно… – понимающе наклонил голову Ляховский. – Вот это кадрики! – раздался позади них веселый голос.

Оператор Двояновский, перекинув ноги через борт кабины, занимался не своим делом: зачехлял пулемет, улыбаясь во весь рот.

– Теперь довольны? – спросил его Черенок. Двояновский. хлопнув рукой по футляру, висевшему на боку, доверительным тоном сказал:

– Редкая удача! Это будет настоящая хроника. Коллеги мои в студии еще не привозили таких кадров… Пожалуй, это лучшее, что удалось мне поймать в объектив за все мои полеты…

Черенок, слегка пошатываясь от усталости, пошел на камандный пункт, сопровождаемый мерным стуком футляра кинооператора Двояновского.

После обеда на стоянке собралась комиссия во главе с Хазаровым. Под наблюдением старшего инженера полка Ляховский производил пробу своего аппарата. Несмотря на скептические реплики некоторых товарищей-техников, собравшихся со всех стоянок посмотреть на «чудо-примус», работа аппарата показала, что изобретение нужное и ценное, но требует некоторых доделок. Хазаров тут же приказал в течение пяти дней изготовить новый вариант аппарата, а старшему инженеру дать заключение для представления в штаб дивизии. Окончательную «доводку» аппарата перенести на осень, когда станет холодно.

С этой минуты и до самого вечера Ляховский ходил по аэродрому как именинник. Простая и в то же время оригинальная идея была признана, только название (примус) каждый раз вызывало на лицах иронические улыбки. Вездесущий Двояновский, в короткий срок успевший подружиться со всеми пилотами и техниками, заметил:

– Знаете, товарищи, мне кажется, что название «примус» слишком отдает чем-то обывательским.

– Да, правильно. Предлагаю назвать аппарат именем изобретателя, – подал мысль Зандаров.

– Чего же лучше! – подхватил Остап и предложил вместо длиннейшего «аппарат Ляховского» – сокращенное название «Ап-Ля». что тут же всеми было отвергнуто, как звучащее легкомысленно. Выручил Двояновский. Он посоветовал новоизобретенное приспособление наименовать сокращенно «АПЗ-1», что означало «аппарат полярного запуска первый».

В этом году случилось так, что люди, занятые делами войны, не заметили, как подошла осень. Словно крадучись, скользила она по полям, между лип и берез, оставляя багряные следы подпалин на их зеленых шапках. От ветки, задетой мимоходом, бесшумно отвалился пожелтевший лист и, плавно покружившись, улегся золотым пятном на выгоревшем сукне погона младшего сержанта Тани Карповой.

– Ба-а! А ведь осень… – воскликнул Остап, снимая с плеча Тани лист, и тут же, словно в подтверждение его слов, где-то в небе грустно курлыкнули улетающие журавли.

– Четвертая осень… – вздохнула задумчиво девушка. Взявшись за руки, они медленно брели по лесу вдоль еле заметной тропинки.

В километре от домика лесничего, где расположился штаб полка, было озеро. День еще не кончился, но под густой сенью леса, скупо освещенной последними лучами солнца, ложились мягкие сумерки. Было тихо и как-то грустно. Озеро, поросшее высокой жесткой осокой и лозняком, спокойно нежилось в зеленеющих мхом берегах. То тут, то там из черной глубины воды появлялись серебристые гроздья пузырьков, и тогда казалось, что озеро дышит.

– Караси!.. Смотри, Остап, караси играют!.. – зашептала Таня, сжимая руку летчика.

Таня залезла на полусгнивший ствол лесины, сваленной когда-то в ветреную ночь, и стала бросать в темное зеркало воды кусочки древесной коры. На поверхности расплывались серебряные кольца. Маленькие на середине, они дальше ширились и пропадали в зарослях, не докатившись до берега. Под лесиной, широко расставив ноги, стоял Остап, махал рукой, отсчитывая расходящиеся круги:

– Десять, одиннадцать, двенадцать… Вот так да!.. Дюжина на счастье!.. – смеялся он.

– Что ты там насчитал?

– Говорить нельзя, а то не сбудется.

– А если молчать?

– Сбудется.

– А что?

– А то сбудется, что родятся у нас когда-нибудь двенадцать сыновей-богатырей, – выпалил Остап.

Таня, смущенная, спрыгнула с дерева.

– Я больше не пойду с тобой гулять. Ты насмешник и говоришь чепуху.

– Таня, а ты слышала, что о нас поговаривают?

– Не-ет… – насторожилась девушка.

– Говорят, что у нас с тобой не любовь, а что-то вроде подземного озера… Ни штормов нет, ни ураганов… Застыли без движения и не шелохнемся…

– Да… С тобой застынешь… – сверкнула глазами Таня.

Оба сразу замолчали, прислушиваясь к шорохам опадающих листьев. Остап смотрел на девушку, на ее тонкую талию, на паутинки волос, красиво рассыпанных по плечам, и взгляд его был серьезен и застенчив.

– Таня… Послушай, Таня, – позвал он тихо, – я давно хочу тебе сказать… Я не представляю себе, как мы когда-нибудь расстанемся, будем жить друг без друга. Война скоро кончится. Ты должна быть со мной. Ведь сколько лет мы воюем вместе! Да, Таня?

Он взял ее теплые руки в свои, пальцы его почувствовали упругие удары пульса.

Таня молчала. Она давно знала, что он так скажет, и ждала этих слов. Она сжилась с ними, еще не сказанными, лелеяла их в своих девичьих мечтах, неясных и беспокойных, но никогда не думала, что эти простые, желанные слова так взволнуют и ошеломят ее.

– Ну скажи, Таня, будешь моей женой? Да? – спрашивал Остап.

– Да, – тихо прошептала девушка.

Внезапно откуда-то из глубины леса донесся глухой выстрел, вслед за ним еще, потом послышалась мелкая дробь автомата. Таня вздрогнула.

– Где это? Кто?

– Дуплетом хватил… – произнес загадочно Остап. – Не пугайся, это, должно быть, на дальнем озере Попов с Авериным охотятся на уток…

– Зачем же на уток с автоматом? – не поверила Таня.

– У них и ружье есть. Грабов свое дал Попову. Хорошее ружье. Ну, а Аверину пришлось идти с автоматом. Ружей ни у кого больше нет, а дичи требуется настрелять немало.

– Зачем? – поинтересовалась девушка.

– Хм-м… – засмеялся Остап. – Это секрет. Впрочем, тебе я скажу, но чтоб никому ни-ни. Двадцатого числа у Хазарова день рождения, и мы решили сделать ему сюрприз. Что-нибудь такое, по-домашнему, вроде праздника, без всяких супов и тушонок. Ты подумай сама, сколько нас в полку, а не было случая, чтобы Хазаров забыл о чьем-либо дне рождения. А мы-то что же?