Полынь – сухие слёзы - Туманова Анастасия - Страница 66

– Да пожди ты, Матрёна Парамоновна, нам напраслину возводить тоже незачем, – осторожно начала было Фёкла. – Да ведь сама знаешь, кто, кроме Шадрихи, у нас в округе Савки сильней? Кого он боится? Да не у твоего ли Трофимки на свадьбе Шадриха его об пол ринула?

– Молитвою ринула и Божьим словом! – отрезала Матрёна.

– Божьим словом, поди ты! – рассердилась Фёкла. – Мы-то с тобой, поди, хоть языки на молитве сломаем, а толку от наших молитв – комар наклал! Прости меня господь, но коли б молитва таку силу имела, – сидели бы мы сейчас со ржицей и пашеничкой! Так что сама же…

Но Матрёна Силина не стала слушать. С ожесточением махнула на баб рукой и, вымолвив: «Тьфу, безбожницы, срамно и слушать вас!» – быстро зашагала к селу. Остальные же бабы ещё долго стояли на дороге, взволнованно споря и размахивая руками.

А ночью снова грянула гроза. Снова бил в окна крупный град, стучал по земле, рассыпался по крышам ледяным крошевом, и от этих мелких, дробных звуков останавливались сердца у крестьян. Едва рассвело, всё село уже было на ногах. Рожь полегла повсюду, было сильно побито и жито. Помчались на дальние барские поля – те стояли нетронутые.

По селу поползли шепотки: тихие, недобрые. Девки и бабы носились из дома в дом, негромко переговаривались, работая в поле, шептались через заборы. И как-то понемногу получалось так, что имя Устиньи Шадриной всплывало в бабьих пересудах всё чаще и чаще. Разом вспомнили всё: и её нелюдимость, и нежелание ходить на посиделки, и нешуточные драки с парнями, и даже то, что грибы-ягоды для барского оброка она собирала врозь с другими девками, не показывая своих тайных мест. Припомнили и Силиных, Антипа и Ефима, которые оба, «как чёртовой верёвкой притянутые», бродят за ней уже три года. Помянули и то, что две недели назад в Рассохине от Устькиного лечения умерла девочка.

– Её, холеру, Устьку-то, и не звал никто тогда, за бабкой ейной послано было! – цедила сквозь зубы Акулина в кружке заворожённо слушавших её девок. – Так эта игоша середь ночи на взмыленном коне примчалась, сама без зова в избу сунулась! Траву свою поганую в котёл покидала, пошептала-покружила, а наутро и отлетела душа безвинная!

Девки переглядывались, солидно качали головами. Рыжая Танька робко пыталась вступиться за подружку, но Акулина подняла её на смех.

– Танька-то наша, гляньте, святая! Эта ведьма у ей жениха увела себе на забаву, околдовала парня, а эта заступается! Ты давай, давай, расскажи людям, как твоя Устька мирских коров сдаивала, молоко сосала, покуда дети с голоду крючились! Расскажи!

– Брешешь ведь ты, подлая! – со слезами на глазах кричала Танька. – Всё брешешь, всё не так говоришь! И я дура была, что рот открыла! Да разве тебе об чём по тайности сказать можно?! Всё переврала, змея!

Но в ответ ей нёсся только издевательский смех.

А круги в полях меж тем появлялись вновь и вновь. Тщетно мужики старались подглядеть ведьму и отмолотить её осиновыми кольями прямо на месте пакостничества: уморенные до полусмерти работой, они засыпали в засаде ещё до того, как молодой месяц повисал над пустым полем. А после Ильина дня ударила новая беда: коровья смерть.

В Болотееве и без того было мало коров: кормить скотину там, где люди ели недосыта, было некому, и лишь в десятке дворов были худые, чахлые коровёнки – не считая пяти силинских и барского стада. Однажды ночью не поднялись с подстилки, отказались выходить в поле сразу три коровы. И над деревней поднялся бабий вой. По коровам голосили, как по дорогим покойникам, понимая, что теперь уже пришла смерть голодная, злая, неминучая.

– И на кого ж ты на-а-ас, Ноченька, на кого ж ты нас, роди-и-имая… – верещала, колотясь о дверь коровника растрёпанной, простоволосой головой, тётка Лукерья. – Господи, гос-по-ди-и-и, все дети… Все с голоду… Кормилица ты на-а-аша, да пошто ж ты… Ить сами голодали – тебя кормили, с чего же ты, жданная, миленькая моя, да ты встань, встань…

Но корова лишь горестно, протяжно мычала, уже не в силах даже поднять головы с истоптанной, грязной соломы. С другого конца деревни неслись такие же завывания: там тоже слегли рогатые кормилицы. А когда прошла весть о том, что и у Силиных сдохла рыжая холмогорка, село взорвалось.

– К Савке надо! – кричали одни. – Он знает, что делать, то дело колдовское! Он своим ведовством нечистую силу изгонит!

– К отцу Никодиму! – вопили другие. – Пусть молебен отслужит, с Пречистой Богородицей по коровникам пройдёт, авось толк будет!

– Что твой отец Никодим, что твоя Богородица! – рычали третьи. – Дождёшься помочи-то с них… Вон уж и так впору по миру идти, последние коровёнки дохнут, на барщине не продыхнуть, ржа вся полегла… Одно осталось – самим в домовину лечь и крышкой накрыться… Всё, смертушка пришла!

– Ведьма… Ведьма… – слышалось везде. Бабы толпой кинулись к Савке. Тот вышел к ним навстречу сонный и взъерошенный. Почёсываясь, лениво повторил старую речь: вредит ведьма, но он ни за какие деньги, ни за какие посулы с ней не свяжется, потому что сильна она через меру и вся нечистая сила за неё горой стоит.

– И не просите, бабьё, и пробовать не стану! – зловеще объявил он и ушёл, хлопнув дверью, в свою избёнку. Бабы потерянно молчали. Впрочем, через несколько минут Савка появился снова и, скребя затылок, посоветовал выбрать тёмную ночь и попробовать изгнать коровью смерть самим.

– Учить мне вас?! Сами, поди, знаете, как надо. И бабки ваши делали, и мамки! Мужиков только упредите, чтоб носа на двор не сунули, не то…

Совета колдуна послушались – больше от отчаяния. В первую же безлунную, тёмную, как колодец, ночь, несколько взрослых, уважаемых женщин разделись до рубах, распустили волосы и, вооружившись сковородками, горшками, ложками и палками, вышли за околицу. Мужики и дети сидели по домам, опасаясь даже выйти «до ветру»: всё село свято верило, что тот, кто поглядит на баб, изгоняющих коровью смерть, ослепнет навсегда.

– И помните, бабы, – срывающимся от страха шёпотом говорила тётка Матрёна, глядя на едва белеющие в темноте лица товарок. – Стуку больше, крику больше! Подолы задирайте, срамные слова кричите, ничего не стыдитесь, наше дело – коровью смерть застращать да прочь погнать! А первая, кто от нас кинется, – та, значит, эта смерть и есть! И поглядеть надо, в каку сторонку она кинется! Там, стало быть, и беда наша проживает! Сам Савелий Трифоныч сказал! Ну – с богом, что ль?

– С богом, Парамоновна… – отозвалось из потёмок несколько голосов. И – началось… Мужики, сидевшие по хатам и зажимавшие детям рты, едва успевали креститься, слыша истошные, раздирающие слух вопли, дикий, страшный бабий визг с подвываниями, оголтелый стук палок в сковородки и бешеные проклятия:

– С нами крёстная сила, с нами бог-Саваоф и Царица Небесная, сгинь, пропади, проклятущая, а-а-а-а!!!

Ватага простоволосых баб в рубахах с бесстыдно задранными подолами уже обежала кругом почти всё село, пронеслась по задворкам, миновала затянутый туманом пруд, спустилась к самой избёнке колдуна, тоже скрытой почти до самого конька на крыше туманом… и в этот миг что-то тёмное, мохнатое, бесформенное с истошным визгом вылетело из-под мостков. Почти сразу же со стороны леса раздался протяжный свист – и взъерошенное существо бросилось прочь от баб.

– А-а-а, вот она! Вот она! Смерть коровья, угоднички святые, вот она!!! – полетело ей вслед. Вспыхнувшая в чёрном небе узкая зарница осветила на миг белые фигуры растрёпанных, разгорячённых женщин, кинувшихся бегом вслед за лохматым шаром. Неслись во весь дух, опрометью, забыв о своих годах, о колючем, ранящем ступни жнивье под ногами, о темноте и тумане вокруг. Если бы бабам удалось догнать «коровью смерть» – она неизбежно была бы разорвана в клочья. Но чёрное существо с рычанием нырнуло в березняк за шадринской избой и исчезло. Бабы остановились, тяжело дыша. Переглянулись. Вокруг было тихо, темно. Неподвижно стоял чёрный лес. Наверху, в непроглядном небе, тяжко ворочался, вздыхал дальний гром.