Девочка моя, или Одна кровь на двоих - Алюшина Татьяна Александровна - Страница 38

– Зачем же вы так много работаете? – плеснул варившегося в нем зелья на Машку Победный.

– А вы разве не так работаете, Дмитрий Федорович?

Он пожал плечами, что, по всей видимости, должно было означать: «Так, но что такое твоя работа и моя».

«Моя» подчеркнуть.

Дмитрий больше не мог удерживать ровный, холодный, отстраненный тон, он и говорить-то с ней уже не мог – зелье доварилось и разлилось, затопив остатки самоконтроля.

«Что значит одна?! У тебя был я! Должна была найти, разыскать! А ты предпочла этого «защитника» дерьмового, мать его! А Диму соседского по ходу работы и жизни забыла с легкостью!»

Все! Никакая объективность, трезвость размышления не могли остановить его ярости от того, с какой легкостью она его забыла и предпочла дешевого самолюбивого козла!

Он не мог уже сообразить, что разыскать его Машка не смогла, даже если б очень захотела, – родителей он забрал к себе в Питер от бедности и тягот крымской жизни того периода, как только купил первую малюсенькую квартирку. А потом они вместе с ним перебрались в Москву – и никаких концов и связей с их семьей не осталось задолго до смерти Полины Андреевны. Да и о том, что сам ни разу, живя в Москве, не попытался найти Ковальских, тоже сменивших адрес, и об этом уже не мог думать Дмитрий Федорович.

«Ты держишься на расстоянии – чужая, забывшая меня, как незначительную строку своей биографии, подчеркивающая каждым своим «выканьем» безразличие и холодность! Нет, дорогая, ты еще не знаешь, что такое настоящее пренебрежение к незначительному человеку!»

Дмитрию Федоровичу Победному, никогда ранее не испытывавшему ревности, было невдомек, что это она, черная гадина, порожденная обидой Машкиного неузнавания, попутала разум, сожрав иные чувства. И ревность эта была не только к мужичонке дешевому, а к ее работе, жизни, в которой не оказалось места даже для памяти о нем, Дмитрии Победном!

И что-то еще, что-то еще, совсем уж темное, неосознанное…

Его личный внутренний тигр рявкнул, собираясь наказать самку, указав ей место…

Продуманно-ленивым жестом он поставил бокал на стол, медленно встал, подошел к ней и протянул требовательно ладонь…

Он долго молчал, смотрел, и Машка чувствовала, как надвигается на нее что-то черное, ураганное, обдавая то жаром, то холодом. Она затаилась, как мышь, учуявшая кошку, боясь дышать, моргать, смотрела на него.

Арктические льды сдвинулись, Дмитрий Федорович поставил бокал на стол, поднялся со стула с герцогской неторопливостью, обремененный сознанием собственного величия и трудным долгом по несению этого величия, шагнул к затаившемуся мышонку по кличке Машка и протянул руку…

Жестом, исключающим двоякое толкование – конкретно, цинично, расставляя все на места, – ты согласилась прийти, тебя допустили до человека такого уровня, разрешили разделить трапезу и поразвлечь беседой, владыке жизни стало неинтересно слушать, пора отрабатывать, ты же знала, на что соглашалась…

Как скучающий в деревне барин, развалившись в халате на диване, ощупывает дворовую девку, решая – побаловаться с ней сейчас или перекусить, что ли, водочки выпить, а потом уже и трахнуть…

Машка смотрела, не мигая, несколько секунд на его широкую большую ладонь с бугорками мозолей, протянутую к ней.

«Что он, бочки катает, что ли? Ладони как у грузчика», – подумала она отстраненно, как приговоренный перед эшафотом.

Заставив себя оторвать взгляд от этой руки, подняла лицо и посмотрела на него снизу вверх, так, что пришлось закидывать голову. Прямо в тигриные, цинично-равнодушные герцогские глаза.

«Нет!» – жестко сказала она про себя. Конечно, он услышал.

«Я сказал, пошли!!!» – ответил глазами Дмитрий Федорович.

И, делая больно, ухватил за предплечье, выше локтя, рванул на себя, поднимая, поставил.

И поцеловал холодным, равнодушным, наказывающим поцелуем.

«Не-е-ет!!!» – заорало все в Машке.

Оказывается, восемнадцать лет она ждала поцелуя Димы Победного. Это было заветное, потаенное ожидание, перламутровая жемчужина, старательно завернутая в бархат и припрятанная в глубокие глубины души, на самый распоследний край, когда жить уже будет нечем, а в этой жемчужине, так же любовно завернутые в бархотки, сложились и ожидания всего того, что после поцелуя.

Не этого! Который творился сейчас!!!

Машка сильно дернула головой, выворачиваясь, освобождаясь от его губ.

– Нет! – выкрикнула зло, протестуя.

У Осипа заныло сердце.

«Что он творит?! Что с ним такое?! Зачем он ее обижает? Дима, остановись!»

Осип еще в кафе почувствовал, что Дмитрия как переключили с плюса на минус. Он спешил сюда, к ней, к Маше, улыбался всю дорогу, и вдруг… И все пошло наперекосяк!

Чего его понесло вразнос? Да ни с одной женщиной он себе никогда такого не позволял! Если бы в Победном была такая гниль, Осип не был бы с ним рядом.

«Это что-то у них в прошлом!» – который раз подумал Осип.

А с чего ему заводиться?

Дима знал, что муж приехал, да и Машенька так отбрила бывшего, что яснее некуда, и муж-то, господи боже, сопли по паркету!

Широко шагая, не выпуская Машкиной руки, Дмитрий Федорович пошел в комнату.

Он тащил ее за собой, как пойманную на воровстве мелочовки прислугу, которую барин застукал и самолично вышвыривает за ворота.

Выглядело это именно так!

Он тащил, сильно сжав пальцы на ее предплечье, Машка семенила бочком, подчиняясь силе, еле поспевая за ним.

«Что, сейчас доведет до ворот, вытолкает, скажет: «Пошла вон!» – и захлопнет дверь?» – подумала она.

Ошиблась.

Победный привел ее к здоровенному кожаному дивану в комнате, стоявшему напротив распахнутой двери на террасу, развернул и толкнул. Она шлепнулась на диван, тут же попыталась встать, но он не дал, навалившись всем телом, как прыгнул.

Сюрреализм происходящего в полном молчании действия расцвечивала музыка Генделя, сообразно протоколу украшая званый обед, превратившийся в пошлое домогательство.

Машка успела отвернуться от его поцелуя и уперлась ладонями ему в грудь. Одной рукой Дмитрий перехватил в запястьях обе ее руки, завел ей за голову, второй одним движением снял с нее топик, делая больно рукам, волосам, и отшвырнул.

– Остановись!!! – потребовала Машка.

Ни нежности, ни жалости, ни чувств и эмоций – ничего!

Молча. Под звуки Генделя.

Она старалась отталкивать его руки, брыкалась, но он был намного сильнее, больше и злее.

«Остановись!!!» – уговаривал мысленно Осип, понимая, что все! Дима не остановится, что-то заклинило у него в мозгу, и он наказывает Машеньку за только ему одному ведомые преступления.

«Идиот! – ругал он себя. – Надо было все прокопать, понять, что у них там в прошлом! А я расслабился, увидел, что Дима загорелся, завелся, хотел ее! Старый козел!»

Он опустил голову и жестом отчаяния медленно положил сцепленные в замок ладони на затылок, скривившись, как от боли.

Он не будет его останавливать – каждому свой жизненный путь и своя дорога. Если Победному суждено взять на сердце такую грязь – он ее возьмет!

Он ее наказывает, поняла вдруг Машка! А еще она поняла, почувствовала всем существом, всей, какая в ней есть, интуицией, что сейчас он рвет себе сердце! Навсегда!

Дмитрий облокотился на одну руку, приподнял свое тело над ней, сильно дернул застежку на ее шортах. Изловчившись, Машка подтянула ноги, уперлась коленками ему в грудь и оттолкнула со всей силы, на которую была способна.

Он потерял равновесие, скатился с Машки и упал на пол. Пулей она перескочила через него и отпрыгнула от дивана.

«Все! – подумал Осип и застонал, сцепив зубы. – Он ее потерял! Козел ты, Дима!»

И с тем же безысходным отчаянием, сцепив руки в замок, снова опустил их на затылок.