Схимники. Четвертое поколение - Дорош Сергей Васильевич - Страница 115

– Что в них проку? – убито спросила девушка и поплелась наверх, в свою комнату.

Только сейчас осознала она, что осталась совсем одна. Не будет больше надежного Барчука, рядом с которым так спокойно, старой подруги Бешеной, скорой на гнев и на приязнь. И Зануды не будет с его долгими рассуждениями, от которых иногда скулы воротит. Но и к ним Светлана привыкла. Странная пустота внутри разрасталась, вела за собой тоску, от которой впору удавиться.

Но и в комнате Светлана не находила себе места. Взяла обрывок бумаги, достала перо и чернильницу, попыталась, как это бывало раньше, излить обуревавшие ее чувства в словах. Написала несколько строк, перечитала и со злостью порвала. Явилась непрошеная мысль, что до встречи с Занудой все эти буквицы для нее были темным лесом.

Последняя надежда оставалась на скрипку. Верная подруга никогда не подводила. Ее звуки несли успокоение и все равно, какую бы мелодию ни извлекала скрипачка из струн, заставляли их плакать и стонать или рассыпаться серебром смеха. Но сегодня и это не помогло. Пальцы были как чужие. В любой мелодии фальшь больно резала тонкий слух. А то, что получалось нормально, казалось старым, затасканным.

Наконец девушка прекратила терзать инструмент. Уронила его на пол. Скрипка жалобно звякнула струнами. И этот звук был самым живым. В отличие от прежних мертвых ритмов, его наполняли глубокие чувства. Скрипка, подаренная Бешеной. Не та, самая первая, – ее преемница, творение настоящего мастера. Еще одно непрошеное воспоминание. Но даже оно не могло заслонить видения падающего с крыши тела. Другой звон – меча, не спасшего свою хозяйку, о холодные, мокрые камни мостовой. И «вопль гнева», разнесшийся над городом. Еще один сигнал. Кто подал его безымянному убийце? О чем он говорил? Может, это смертный приговор Книжнику? Или еще кому-то. Ночь жатвы. Сколько колосьев в снопе у жнеца? Скольких братьев и кузенов лишился Искатель?

Девушка упала ничком на кровать и расплакалась. Она была одна в этом мире. Никто не защитит ее от кошмара той ночи. А сама она – ничто. Бывшая ученица схимника, бывшая скрипачка, когда-то сочинявшая песни, трогавшие людей за живое. Оболочка, рыдающая в подушку. Она вновь научилась плакать.

Подремать Кислоте удалось недолго. До этого он не отдыхал седмицу. Мало ел, спал урывками. Вот и сейчас, поднявшись в надвратную башню и выслушав доклады «серебряных», он велел им продолжать сторожить ворота и отгонять имперцев стрельбой, не втягиваясь в ближний бой, а сам упал на груду ветоши, служившей для чистки пушечных стволов, в двух шагах от трупа Паучихи, и позволил себе провалиться в сон. Его не тревожил грохот пушек и треск мушкетной пальбы. Не могли разбудить боевые кличи имперцев.

Солнце уже стояло высоко, когда Кислота проснулся. Его братья по схиме отдыхали. Некоторые последовали примеру капитана, но половина оставалась на ногах, сжимая в руках мушкеты и запалы для пушек. Пространство перед воротами усеивали горы трупов. Наметанный глаз сразу определил, какие лежат с полуночи, а какие – свежие. Загнанные в угол имперцы, казалось, утратили страх и остатки разума. По крайней мере, часть из них, те, кто готов был идти на златомостские пушки ради призрачного шанса вырваться из города, ставшего ловушкой.

– Продолжайте сторожить, – приказал Кислота. – Пришлю вам на смену заморцев.

– А ты куда? – спросил единственный уцелевший десятник, он же послушник Хомяк, любитель плотно поесть, из-за чего доспехи его приходилось перековывать очень часто.

– К себе. Во многом надо разобраться. Вас как сменят, сразу в казармы, отъедаться, отсыпаться, и чтобы ни капли хмельного! Мало нас осталось. Придется трем десяткам работать за две сотни.

«К себе» не значило домой, на улицу Хрустальных Арок. Там Кислота только иногда ночевал, когда ненадолго позволял себе вновь стать Изяславом Всеволодовичем Саблиным, порадовать сыновним вниманием престарелых отца и мать, повидать многочисленных братьев и сестер.

На улице Тридцати Серебряных Монет, где жили многие купцы, притаился малоприметный домик. Табличка над входом гласила: «Торговая артель Славута Мечников и братья». Об этой ипостаси послушника Кислоты не доведался даже Ловец. Потому что на улице Тридцати Серебряных Монет ученика Механика знали именно как купца Славуту Мечникова. Впрочем, мало кто мог похвастаться тем, что видел лицом к лицу Изяслава Саблина, главу тайного приказа, как и второго капитана Кислоту.

Артель служила лишь прикрытием. Хоть торговала серьезно, в том числе и с Заморьем. Это приносило свою пользу. Под видом купца лазутчик может пробраться куда угодно. Да и тому, кто понимает, что стоит за изменениями ситуации в торговле, только колебания цен скажут о многом. Словом, некоторые лазутчики приносили очень ценную информацию, даже не догадываясь, что они лазутчики.

По дороге Кислота заскочил в казармы, застал там изрядно потрепанный и уставший полк городской стражи. Ратники только что вернулись из заведейского квартала. Сопротивление там было задушено и вырвано с корнем, но стоило это немалых жертв. Стражники были направлены к Южным воротам, на смену «Серебряным шпорам». Там же послушник вымылся, переоделся, приклеил накладную бороду. Уважаемому купцу Славуте Мечникову не пристало самому участвовать в ночных боях. А значит, и выглядеть он должен соответственно. Вдруг соседи заметят, не поймут. С легким сожалением Кислота отметил, что люди, считавшиеся становым хребтом Золотого Моста, основой его могущества, отнюдь не горели желанием оный город защищать и тем более рисковать за него жизнью.

В артели жизнь кипела. Приказчики спешно подсчитывали убытки и, как только появился хозяин, поспешили обо всем доложить. Склад с оружием, располагавшийся недалеко от пороховых складов в порту, разметало взрывом. Придется либо отказаться от очередной поставки в Заморье, либо покупать новые ружья по завышенным ценам. Еще один склад разграбила городская голытьба. На сей раз с зерном. Кислота терпеливо выслушал причитания приказчиков, отдал несколько распоряжений. Эти люди не знали об его остальных жизнях, потому пришлось изображать из себя купца, озабоченного невиданными убытками.

На самом деле экспедиция в Заморье была не к спеху. Сведения оттуда ученик Механика собирал скорее из-за привычки стремиться знать обо всем, что происходит в других землях, чем из практической нужды, так что это можно было отложить в долгий ящик. С провизией хуже. Впрочем, она нужна была для поддержки той же самой голытьбы, дабы в Золотом Мосту не начались голодные бунты. Скорее всего, она и попала по назначению. А деньги – хрен с ними. «Торговая артель Славута Мечников и братья» всегда могла запустить руку в городскую казну.

Несмотря на ночной бой, торговля в Золотом Мосту уже шла полным ходом. Донесения людей, следивших за ценами, не утешали. Так, порох и свинец подорожали раза в два. И будут еще дорожать, потому как скупали их очень быстро. Вверх пошли соль, мука, зерно, крупы. Не нужно десять лет служить в тайном приказе, чтобы понять: город готовится к войне. И не надо быть схимником, чтобы знать: купцы с улицы Тридцати Серебряных Монет войну эту будут всячески раздувать. Оно ведь как выходит – кому война, а кому мать родна. Кто-то гибнет, а кто-то богатеет на поставках оружия и продовольствия по завышенным ценам. Казна Золотого Моста бездонна. Купцы никогда не считали пороком желание нажиться на своем городе.

«Надо заставить Совет ввести ограничение цен. А за спекуляцию ставить к стенке», – подумал он. Кислота сам поразился злости, которой оказалась пропитана эта мысль. Но тут же на смену пришла безнадега. А кто в Совете? Да те же купцы. Как же, станут они сами себя ограничивать. Вспомнились слова Искателя в ту, первую встречу у ворот о том, что воевод Золотого Моста и так весь мир знает. Только сейчас ощутил Кислота тонкую насмешку, которую вложил схимник в эту фразу. Воеводами были те же купцы, купившие почетную и весьма хлебную должность. Хоть кто-нибудь из них вышел сегодня на улицы? Возглавил полки, которыми они призваны командовать? Небось даже не проснулись. Велели слугам не будить, а ежели кто сунется – палить из мушкетов.