Лунное очарование - Мартин Дебора - Страница 24

Эти слова вернули Эсме к действительности. Когда она снова оглянулась на дом, он уже представлялся ей всего лишь бездушной деревянной конструкцией.

Снова, как в ту памятную ночь, после которой, казалось, прошла вечность, Эсме спешила через джунгли следом за Мей. На этот раз луна не освещала дорогу, поэтому продвигаться приходилось медленно, осторожно… И вот наконец знакомая пристань, на этот раз пустая и безлюдная. Здесь кончался квартал города, населенный англичанами, и начинались лачуги местных жителей.

Миновав пристань, Эсме последовала за подругой, бойко шагавшей по пыльной улице. Было одиннадцать часов вечера, но в отличие от английского квартала, который к этому времени уже замирал, здесь на улицах по-прежнему сновали люди. Лавки все еще были открыты, и их владельцы сидели у дверей, поедая из плошки рис с острым соусом (любимое блюдо сиамцев) либо зазывая покупателей. Пряные запахи перца и чеснока смешивались с приятным ароматом восточных фруктов. Прямо посреди пыльной улицы расположилась группа стариков, игравших в кости и меланхолично жующих бетель. Откуда-то доносились звуки оркестра и заунывный голос певицы.

Кое-кто из сиамцев бросал на Эсме любопытные взгляды, но девушке было все равно – голову ее кружило пьянящее чувство обретенной свободы. Тем не менее они старались идти как можно быстрее – чем меньше людей обратят на нее внимание, тем лучше.

Наконец они – достигли реки, посреди которой стоял дом Ламун, представлявший собой нечто вроде свободно плавающего ковчега, – муж Ламун предпочитал жить в подобном доме, чтобы избежать заражения холерой, поскольку по городу время от времени прокатывались эпидемии.

Как только они ступили на борт плавучего дома, откуда-то показалась Ламун:

– Я уж думала, вы не придете! Поторапливайтесь – осталось всего несколько часов!

Все трое вошли в дом. У стены на плетеной циновке спал младший брат Ламун, которого та называла маленьким, хотя на самом деле это был верзила лет четырнадцати. Эсме немного знала этого парня, так как ей уже приходилось с ним истрепаться.

– И где же твой муж? – спросила Эсме у Ламун, боясь, что тот вряд ли одобрит их затею.

– А я его выгнала. – Ламун усмехнулась, а Мей громко рассмеялась.

– Каким же это образом? – удивилась Эсме.

– Я начала говорить, что он мало зарабатывает, а он – что зарабатывает достаточно: во всяком случае, вторая жена до сих пор не высказывала претензий. Тогда я сказала: «Ну и иди спи со второй женой!» – что он и сделал. Так что не беспокойся, Эсме, теперь он вернется только под утро…

– И к тому же сильно пьяным, – покачала головой Мей. – Он любит тебя больше, чем вторую жену, и всегда очень переживает, когда ты с ним ссоришься.

Эсме знала, что у многих сиамцев по две жены, а то и больше – во всяком случае, у тех, кто достаточно состоятелен, чтобы позволить себе это; но то, как спокойно говорит об этом Ламун, казалось ей ужасным – она не могла себе представить, чтобы сама смогла делить мужа с другой женщиной.

– Что ж, – наконец проговорила Эсме, – раз так, тем лучше – никто нам не помешает.

– Давайте начнем, – решительно заявила Ламун. – Я перешила форму этого парня на тебя. Примерь, думаю, тебе придется впору.

Что касалось кройки и шитья, тут Эсме безоговорочно доверяла подруге: сиамки всегда славились своим портняжным искусством, а Ламун слыла мастерицей даже среди них – ей не требовалось примерки, чтобы на глазок определить размеры того, на кого она собиралась сшить одежду.

Покосившись на брата Ламун и еще раз убедившись, что он крепко спит, Эсме скинула саронг и облачилась в приютскую форму. Куртка сидела на ней мешковато и к тому же доходила до самых колен, но она была даже рада этому – тем надежнее одежда скроет ее формы. Брюки же, напротив, оказались коротковаты.

– Сейчас исправим, – не смутилась Ламун. – Снимай!

Эсме сняла брюки, и Ламун быстро пришила к поясу полоску ткани. Когда Эсме снова надела их, брюки были как раз. Ремней сиамцы не носили, завязывая пояс особым узлом, уже знакомым Эсме – точно так же она завязывала шаровары саронга.

Она оглядела себя. Как ни мешковата была куртка, под ней все-таки прорисовывалась высокая грудь.

– Думаю, – предположила Мей, – грудь тебе лучше забинтовать потуже.

– А если еще ты немного ссутулишься, – добавила Ламун, – то и вовсе будет незаметно.

Эсме послушно скинула куртку, и подруги перевязали ей грудь. Снова одевшись, она глянула в зеркало – оттуда на нее смотрел довольно симпатичный сиамец, странным образом чуть не перегнувшийся пополам.

– Только не сутулься так сильно, – взяв Эсме за плечи, Ламун выпрямила их, – а не то будешь похожа на старика. Вот теперь хорошо.

На этот раз из зеркала на Эсме смотрел худощавый, слегка сутулый, словно уставший от постоянной работы, парень. Для полного сходства оставалось лишь немного поработать над лицом и прической.

Взяв черную краску, Ламун нарисовала Эсме круги под глазами.

– Это еще зачем? – спросила та.

– Чтобы ты выглядела еще больше усталой. Священники в приюте заставляют учеников много работать, и к тому же так ты меньше будешь похожа на себя.

Бросив критический взгляд на ресницы Эсме, Ламун достала ножницы.

– Неужели ты хочешь укоротить их? Прошу, не надо! – запротестовала Эсме.

– Еще как надо. У мужчин не бывает таких длинных… как это по-английски?

– Ресниц.

– Таких длинных ресниц. Не волнуйся, скоро они отрастут снова.

Эсме было жаль расставаться с ресницами – она всегда считала, что глаза – самое большое ее достоинство, – но на этот раз подруга была права.

Когда ресницы были острижены, Ламун водрузила ей на нос очки – в них Эсме казалась себе похожей на филина. С накрашенными глазами и остриженными ресницами она чувствовала себя непривычно… но чего не вытерпишь ради обретения свободы!

Тем временем Ламун перешла к следующему этапу.

– У тебя красивые ногти, Эсме, – сказала она, – хотя у сиамок порой бывают еще длиннее. Но мужчины не носят таких ногтей.

Пока Ламун возилась с ногтями Эсме, Мей туго стянула ее волосы на затылке.

– Ой, больно!

– Терпи, если хочешь походить на мальчишку.

Как правило, мужчины-сиамцы брили голову, оставляя лишь одинокий пучок на макушке, но, слава Богу, устраивать на голове подобное безобразие Эсме не было нужды – отцы-иезуиты не одобряли подобной прически, предпочитая, чтобы их подопечные заплетали волосы в косичку, как это делают китайцы.

Наконец преображение было закончено. Посмотрев в зеркало, Эсме осталась довольна результатом. Теперь уж никто не заподозрит, что этот парень-сиамец на самом деле переодетая девушка.

Мей вдруг снова расплела ее косичку.

– В чем дело? – удивилась Эсме.

– Заплети теперь сама. Ты должна этому научиться.

Немного потренировавшись, Эсме действительно начала неплохо справляться со своей новой прической. Ну вот, теперь, кажется, точно все… Нет, кое-что все-таки осталось – во что она будет переодеваться на ночь? Об этом Эсме как-то не подумала…

Словно прочитав ее мысли, Ламун извлекла откуда-то длинную просторную сиамскую ночную рубашку.

– Вот, – сказала она, – эта рубашка не будет топорщиться на груди. Не расплетай только волосы на ночь. И еще – не мешало бы тебе научиться храпеть.

– Храпеть? Но зачем?

Ламун кивнула на своего спящего брата, который время от времени действительно начинал сильно храпеть.

– Если ты будешь храпеть, тогда уж точно никто не заподозрит в тебе женщину – мужчины считают, что храпят во сне только они. На самом деле женщины порой храпят еще хуже, но мужчины этого не слышат, потому что сами спят как сурки.

Все трое рассмеялись.

– Ладно, я попробую, – пообещала Эсме.

Сестры критически оглядели новоиспеченного «сиамца» и нашли, что придраться вроде бы не к чему, Эсме и сама не узнавала себя в зеркале. Худощавый подросток в огромных очках выглядел нелепо, но ради своего спасения девушка была готова на любой маскарад.