Ренегаты (СИ) - Мудрая Татьяна - Страница 4

Обряд показался ей таким же примитивным, как и вся здешняя жизнь. Ильдико подвели к жениху, который дотронулся до неё обрубком, запелёнутым в гладкий шёлк, будто предъявляя своё право, и сомкнули пальцы невестиной правой руки поверх этой гладкости. Подвели обоих к порогу свадебного шатра — сквозь голубовато-изумрудную паранджу сверкнуло нечто жёлтое, как солнце и очень яркое — и показали, как переступить через порог, чтобы его не коснуться. Можно подумать, Альги такому не учили…

Потом зажужжал, глухо забормотал хучир в руках певца, послышались мерные строки, в лицо пыхнул огонь костра, разожжённого чуть ближе ко входу, чем полагается, и Ильдико почудилось, что всё в их малом мире подчинено распеву, который сам собой рождал в голове слова:

Невеста приходит в осенний шатёр

В покрове полыни и ковыля

В гутулах шаги её так легки

В очаг льёт жирное молоко

И сыплет обжаренное зерно

И кормит огонь с руки

Пусть будут тучны отары небес

Обильно их руно

И кони на дальних тебенёвках

Пускай выбивают копытом

Траву, зёрна и искры.

Кобылицы да будут обильно млечны

Жеребцы — исполнены пыла

Да прольются их молоко и семя

Вниз на холодную землю

Вниз на бессчастную землю

Светила струятся по своим путям

К Великому Кочевью

Путь человека измерен

Но пока в нем имеются зёрна Вечности

И лунное молоко звёзд

Он причастен Высокому Небу

И Божественной Синеве.

Невесту отделили от жениха, совлекли покрывало, всунули в одну руку горсть чего-то скользкого, в другую — малый кожаный мех с кумысом. Жертва домашним духам.

Из другой баклаги, побольше, выпили люди, передавая по кругу.

Огонь — вспыхнул — приугас — восстал с новой силой, озаряя лица. За спиной девушки слышалось осторожное движение — кто-то входил, кто-то, наоборот, выбирался из тесноты. «Помни», послышалось оттуда. И «Не устрашись».

Шатёр почти опустел. Музыка смолкла. Чары развеялись. Ильдико повернулась к мужу…

И тут крепкие молодые руки — а их было много, слишком много! — подняли её, перенесли через огонь и бережно опрокинули на покрышку из мягкой кожи. Похожей на… похожей на её собственную. Развернули полы халата, остриё ножа скользнуло, порвав надвое слои тончайшей материи. Ладонь легла на губы, четыре других — сдавили запястья и щиколотки.

А потом пленницу взяли. Раз, другой, третий — бесконечное множество. Каждый из насильников уносил на себе каплю крови, частицу её плоти. И добавлял крупицу боли к безмерному унижению. Живые тиски сменяли друг друга.

Пока не отпустили совсем — беззвучно плачущую, с истерзанной душой.

Снова загорелось пламя — от дуновения ветра, пьяные тени скользнули за полог.

Тёмный силуэт наклонился над ней, глаза мужчины — чёрный зрачок на фоне чёрной радужки — казались без дна.

Вираг расправил на ней одежду, перенёс на чистое.

— Чегелед, — в голосе звучали странные интонации, незнакомый акцент. — Любимая. Никто не желал плохого ни тебе, ни мне. Скверна снята с тебя. Утром ты сможешь властвовать. Сможешь меня убить, если будет твоя воля. Но дай мне довершить начатое моими побратимами — без этого все труды будут напрасны.

Ильдико не пошевелилась, когда он лёг на неё, проник и задвигался — осторожно, бережно, пытаясь не причинить новой боли. Причиняя нечто другое, неведомое, чему не могли научить вольные игры со сверстниками.

Ибо на самом дне стыда прячется наслаждение. Чей это урок — непонятной Алки или Альгерды, судьба которой столь горестно переменилась?

После того, как семя излилось в неё, Вираг не заснул. Перекатился на спину, провёл по волосам юной женщины здоровой рукой, отчего-то не пытаясь поцеловать. Боится, что укусит?

— Ты понимаешь речь тех, кто в долине, — спросила она чужим голосом без интонаций.

— У долинников совсем лёгкий язык против онгрского. Было много учителей. Если хочешь, чтобы твоим новым домом стали горная теснота и горняя высь, научись слушать, что говорят горы.

— Что ваши делают там, далеко внизу?

— Хотят искать места для оседлой жизни. Говорят с местными.

— Так же точно, как и с нами?

Он резко засмеялся:

— Нет, надеюсь. Вы кичитесь своим знанием, своими книгами, песнями и музыкой. Своей кровью, что впитала всё это в себя. Воображаете себя затычкой в пивном жбане. А за вашей спиной иной мир. Дикий, как и мы. Но не более дикий, чем мы сами. Оружие иногда — хорошее средство добиться мира, не уничтожая. Ты знала?

— Я знаю лишь исходящее от вас зло.

— Те, кто творит зло, не являются только злыми. Они обыкновенные. Ваши белые шаманы говорят похожее, но вы их не слышите.

Как странно — вести глубокомысленные беседы здесь и таким образом, подумалось ей.

— Тебе надо, чтобы я остался здесь, моя жена Ильдико, или ушёл?

— О своём имени я знаю. Что означает твоё?

— Цветок. Такие, лиловые и бледные, как тень бессмертных, появляются перед самым снегом, когда остальное вянет и отцветает.

Поэт, однако.

— Что же, уходи. Мне надо подумать. Оправиться от…

— Женщины будут ждать перед входом твоих приказаний — всю ночь и всё утро, — ответил он и удалился.

Утром за Ильдико никто не явился, но проснулась она от лёгкого шума за полой шатра — такого яркого, что внутри был солнечный день даже в пасмурную погоду. Кое-как оправилась, не зовя никого. Сполоснулась остатками воды из того самого кувшина, надела халат, кое-как намотала тюрбан, обулась — и вышла.

Весь лагерь был здесь. Выстроился на почтительном отдалении — впереди лучшие люди онгров, позади простые воины, сзади женщины, рабы, дети вперемешку. А совсем рядом — молодой муж с семью лучшими приятелями. Разнаряженные ещё пуще прежнего — и с подарками.

Бронзовая посуда с широким выпуклым узором и почти неотличимая от неё — из лоснящейся буйволиной кожи. Трубы заморских тканей. Груды ожерелий и браслетов на подносе — работа дикарская, формы тяжелы, дурно гранёные самоцветы слишком блестят, но отчего-то глаз не отвести. Диковинный предмет в руках Вирага — подобие колонны, базой которой служит маленькая круглая шапочка, а с капители ниспадает кисейный водопад. Ничего хотя бы смутно знакомого Альгерде — разум, а может быть, и такт не позволили одарять новобрачную тем, что было награблено в её же крепости и подобных.

И самый главный дар — буланая кобыла в полной сбруе. Глаз у Ильдико с недавних пор стал намётан, да и Бельтран с досадой и похвалой отзывался о полудиких лошадях варваров. Красотой не блещут, зато одвуконь можно скакать хоть сутки напролёт, хоть двое, весь год кормятся тем, что добудут сами, а если голоден хозяин — всегда могут поделиться с ним кровью из шейной жилы, с них не убудет.

А позади седла закреплены — с одной стороны короткая сабля, с другой самострел.

Вооружение благородного всадника — ей, которая может навредить противнику лишь по ошибке.

Муж с поклоном снимает с Ильдико обмот и водружает на спутанные пряди несуразное сооружение — это, оказывается, убор знатной женщины. Ну, по слухам, наблюдалось у наших прелестниц и кое-что похуже: бараньи рога, сахарные головы, кружевные башни.

Потом Ильдико подсаживают в стремя, слишком высоко лежащее на боку лошади, и заставляют проехать по кругу. Вираг и один из его друзей ведут буланку под уздцы, народ неохотно расступается, многие хотят коснуться сапога женщины или крупа лошади.

Брак завершён. Свадебный пир, еле начавшись, окончился.

Чем там будут кормить-поить остальных гостей, Ильдико больше не волнует.

Первый день её замужества был и первым днём зимы. Закрутил ветер, повеяло близким снегом, вскоре явился и он сам — жёсткая крупка, похожая на небесную манну. Похоронил то, что осталось от травы, буланую, кобылу пришлось отводить вместе с другими на дальние пастбища, где ещё можно было достать озимые из-под снега. Заодно Ильдико получила ясное подтверждение своим догадкам: уже и вся цепь охранных замков была под рукой мужниных соплеменников. С недавних пор Долина Певцов была снова заперта.