Метакод - Кедров Константин Александрович "brenko" - Страница 25

Захария смотрел на это, цепенея, а утлые доски кро¬вати все тяжче гнулись и трещали под умирающим Ахил¬лой, и жутко дрожала стена, сквозь которую точно рва¬лась на простор долго сжатая стихийная сила.

— Уж не кончается ли он? — хватился Захария... но в это самое время Ахилла вскрикнул сквозь сжатые зубы:

— Кто ты, огнелицый? Дай путь мне!

Захария робко оглянулся и оторопел, огнелицего он никакого не видал, но ему показалось со страху, что Ахилла, вылетев сам из себя, здесь же где-то с кем-то боролся и одолел...»

Если окинуть звездным взором фольклорно-мифологические битвы богатырей со смертью, то непременно взгляд устремится к перспективе ночного неба, где эта битва «проигрывается» еженощно, ежеутренне и ежевечерне. Вот встает из-за горизонта поверженный ранее богатырь Орион с огненным трехзвездным мечом, и приветствует его своей палицей Геркулес-змееборец. Видимо, раньше, в Вавилоне, Геркулеса звали Гильгамеш, а Ориона — Энкиду. У нас Орион — Святогор-богатырь, а Геркулес — Илья Муромец. В литературе же неисчислимая бездна сюжетов. Продолжив звездный пунктир от Ориона и Геркулеса до XIX столетия, увидим, что Орионом — певцом, наставником, хранителем будут Зосима и Туберозов, а младшие богатыри духа, мысленно оживившие своих учителей, это Алеша Кара¬мазов и Ахилла Десницын.

XX век в конечном итоге вернулся на новом уровне к давней мысли: очевидность смерти неочевидна.

Смерти больше нет.

Смерти больше нет.

Больше нет.

Больше нет.

Нет. Нет.

Нет.

Смерти больше нет.

Есть рассветный воздух,

Узкая заря,

Есть роса на розах,

Струйки янтаря

На коре сосновой.

Камень на песке.

Есть начало новой

Клетки в лепестке,

Смерти больше нет...

Смерти больше нет1

Родился кузнечик

Пять минут назад —

Странный человечек,

Зелен и носат:

У него, как зуммер,

Песенка своя

Оттого, что я

Пять минут как умер.

Смерти больше нет!

Смерти больше нет!

Больше нет!

Нет!

(С. Кирсанов)

Есть какая-то тайна в самой устойчивости сюжета о бо¬рении человека со смертью. Будет несправедливо, если, дойдя до нашего века, мы не вернемся снова к истокам образа воскресения.

Есть целые ареалы культуры, где «воскресение» не играет столь значительной роли: Древняя Индия, Китай, Африка, Америка до Колумба. И здесь проявляется ха¬рактерное отличие христианской цивилизации от этих культур.

Идея «воскресения», завладевшая сердцами и умами людей в I веке нашей эры, несет в себе некую тайну, откро¬вение, побудившее к стремительному движению в будущее. «Бездну заключивый яко мертв зрится»,— пелось в по¬гребальных песнопениях. Если перевести это на современ¬ный язык, хотя неуклюже, но буквально, получится: за¬ключающий в себе бесконечность выглядит как мертвый. Сам образ вочеловеченной вселенной и даже более, чем вселенной,— самого творца мира, погребенного, подобно человеку, и воскресшего, был для человека, может быть, наиболее верной точкой отсчета для осознания своего ис¬тинного космического значения.

Человеческий разум открыл звездную бездну. Но как «заключить» ее? Какими шагами измерить? Каково место человека в бесконечной вселенной и каково отношение конечной человеческой жизни к бесконечности мироздания?

Парадокс заключался в том, что на многие из этих вопросов ответ был дан уже в I веке. «Царство божие внутри пас есть». Царство божие, то есть вселенная и даже больше, чем вселенная,— все без остатка заключено в душе человека. Готторпский глобус — планетарий, привезенный Петром I в Россию, открывал взору вселенную, но далеко не всю. Русская литература на протяжении трех столетий ищет какой-то другой образ мира, где человек и вселенная находятся в несколько иных, более теплых отношениях, где на уровнях макро- и микромира между космосом и че¬ловеком существует тонкая неразрушимая связь.

Поединок со смертью, начатый в I веке, пока что далеко не закончен.

Обсерватория,

с утра

Раздвинув купол за работой,

Атеистична и мудра,

Как утренний собор Петра,

Сияла свежей позолотой...

Как божье око,

телескоп

Плыл в облака

навстречу зною,

Следя из трав и лепестков

За Вифлеемскою звездою.

Здесь не хватало

и волхвов,

И кафедрального хорала,

Волов,

апостольских голов,

Слепцов, Христа,

и твердых слов:

«Возьми свой одр!» —

здесь не хватало.

(С. Кирсанов)

* * * * * * * * *

ХРУСТАЛЬНЫЙ ГЛОБУС

Готторпский глобус, привезенный Петром I в Россию, ставший прообразом нынешних планетариев, напоминает мне чрево кита, проглотившего вместе с Ионой все челове¬чество.

Мы говорим: вот как устроена вселенная — вы, люди, ничтожнейшие пылинки в бесконечном мироздании. Но это ложь, хотя и непреднамеренная.

Готторпский купол не может показать, как весь человек на уровне тех самых микрочастиц, о которых писал Илья Сельвинский, связан, согласован со всей бесконечностью. Называется такая согласованность антропным принципом. Он открыт и сформулирован недавно в космологии, но для литературы эта истина была аксиомой.

Никогда Достоевский и Лев Толстой не принимали готторпский, механистический образ мира. Они всегда ощуща¬ли тончайшую диалектическую связь между конечной чело¬веческой жизнью и бесконечным бытием космоса. Внутрен¬ний мир человека — его душа. Внешний мир — вся вселен¬ная. Таков противостоящий темному готторпскому глобусу сияющий глобус Пьера.