Вторая жена - Марлитт Евгения - Страница 47

Священник медленно приподнялся. В это время среди наступившего безмолвия вдруг раздался стук колес подъехавшего экипажа, который, скрипя по мокрому гравию, остановился затем у крыльца. То возвратился Майнау; он должен был ехать с невероятною быстротою. Священник топнул ногою и с бешенством повернулся к окну; было видно, что ему хотелось бы иметь под рукою какой-нибудь тяжелый предмет, чтобы бросить им в экипаж и в сидящего в нем ненавистного ему человека.

Молодая женщина вздохнула облегченно — нельзя было терять ни минуты.

— Я попрошу вас, ваше преподобие, положить бумагу на место, — сказала она, стараясь придать твердость своему голосу.

— Неужели, баронесса, вы думаете, что я способен на… такое бессмысленное простодушие? — воскликнул он с хриплым смехом. — Вы полагаете, что ваша смертельно раненная жертва не имеет больше сил для защиты? О, я могу еще рассуждать, могу объяснить вам ваши намерения. Вы пришли сюда, чтобы овладеть важной тайной: с помощью микроскопа доказали бы вашему супругу и гофмаршалу, что в доме Майнау совершен бессовестный подлог относительно наследства. Конечно, с этой тайной вас не пустят в Рюдисдорф, а попросят остаться… Но чего вы этим достигаете? Барон Майнау не любит вас и никогда не будет любить: его сердце все-таки принадлежит герцогине. Теперь он совершенно равнодушен к вам, а после открытия тайны будет просто ненавидеть, а я — видите, сколько самоотвержения в моей любви, — я хочу предотвратить это.

И не успела Лиана оглянуться, как он, завладев розовой запиской графини Трахенберг, стоял уже у камина. С громким криком бросилась она к нему и, не помня себя, обеими руками схватила руку человека, который никогда не должен был дотрагиваться до нее, но документ и письмо превратились уже в пепел.

— Теперь обвиняйте меня, баронесса! Кто станет искать документ, не найдет и письма графини Трахенберг, а что я его сжег, никто вам не поверит.

Говоря это, он все еще левою рукою защищал камин, хотя в нем не оставалось и признаков сожженной бумаги.

Руки молодой женщины безжизненно опустились; она стояла как пораженная громом, освещенная ярким пламенем камина. Эта сильная, хотя слишком чистая, девственная душа не могла понять коварной души священника; нежная, стройная, беспомощная, с испуганными глазами, устремленными на огонь, она была как бы парализована и, сама того не замечая, склонила голову так близко к его плечу, что, казалось, довольно было одного энергического движения, чтобы овладеть ею; только трепещущий вздох вырвался из ее груди и коснулся щеки монаха.

— Еще есть время, — сказал он, помертвев от коснувшегося его дыхания. — Будьте сострадательны ко мне, и я сейчас пойду к владельцу Шенверта и покаюсь ему.

Она гордо отступила назад и смерила его с головы до ног презрительным взглядом.

— Это ваше дело, поступайте, как вам угодно! — сказала она резким тоном. — Я искренне желала спасти Габриеля и скорее решилась бы ради доброго дела пасть к ногам герцогини, — но действовать сообща с… иезуитом я не в состоянии… Мальчика спасти я уже не могу, — да совершится его жестокая судьба!.. Но Германия вполне права, изгоняя из своей страны лицемерное братство Иисуса и вооружаясь против этого непримиримого врага патриотического духа, духовного развития и свободы вероисповедания… Это мои последние слова к вам, ваше преподобие. А теперь вы можете начать против меня интригу относительно сгоревших документов со всей тонкостью и неподражаемою уверенностью, как подобает ученику Лойолы.

Повернувшись к нему спиною, она хотела поспешно удалиться, но в это время отворилась боковая дверь, и из нее, опираясь на костыль, выглянул гофмаршал.

— Где же вы, почтенный друг? — воскликнул он, окинув взглядом зал. — Боже мой, разве так много времени надо, чтобы вынуть ключ?

При его появлении молодая женщина остановилась, повернувшись к нему лицом; священник же продолжал неподвижно стоять у камина, протянув к огню свои белые полные руки, как бы грея их.

Гофмаршал вошел в зал и даже забыл затворить за собою дверь, — до того он был поражен.

— Как, и вы уже здесь? — сказал он, опираясь костылем о паркет. — Или вы все время были здесь впотьмах? Но нет, при вашей мещанской привычке ни минуты не оставаться в бездействии этого не может быть.

Вдруг в голове его мелькнуло подозрение, и он повернул голову к столу с редкостями: один из ящиков был так выдвинут, что, казалось, вот-вот выпадет из своего места.

Продолжительный вздох вырвался у старика.

— Как, баронесса, вы изволили тут рыться? — спросил он со злобною улыбкой, почти кротко, подобно тому, как следственный судья обращается к обвиненному, потерявшему последнюю точку опоры. Он важно покачал головой. — Impossible[8], что я говорю! Эти прекрасные аристократические ручки женщины, имеющей счастье именоваться внучкой герцогини фон Тургау, не могли унизиться до такой степени, чтобы рыться в чужой собственности… fi done! Извините меня, я позволил себе неприличную шутку!..

Он побрел к столу и, опираясь левою рукой о костыль, правою стал перебирать бумаги.

Лиана судорожно скрестила руки на груди: она чувствовала приближение грозы. Этот человек в черной одежде так равнодушно смотрел на огонь, как будто не слыхал ничего, что происходило за его спиной; конечно, он давно уже обдумал план своих действий.

Гофмаршал наконец повернулся к Лиане, лицо его было бело как снег.

— Вы также пошутили, баронесса? — воскликнул он, смеясь. — Вы хотели подтрунить надо мной? Весьма возможно; я в присутствии герцогини был немного не прав, но на будущее время я буду осторожнее, обещаю вам это. А теперь, пожалуйста, возвратите мне мой прелестный billet doux[9], к которому, как вам известно, я привязан всем сердцем!.. Как! Вы не соглашаетесь? А я готов побожиться, что у вас из кармана выглядывает уголок розового письма. Нет? Где же письмо графини Трахенберг, спрашиваю я вас? — прибавил он вдруг, совершенно переменив тон.

В порыве бешенства он до того забылся, что с угрозой поднял свой костыль.

— Спросите у его преподобия! — отвечала Лиана, и щеки ее побледнели.

— У его преподобия? Да разве графиня Трахенберг его мать?.. Гм! Да, может быть, он подкараулил ваш смелый поступок, и вы апеллируете к его рыцарской готовности и христианскому великодушию и ищете у него помощи; но это вам ни к чему не послужит, прекрасная баронесса. Я хочу слышать прямо из ваших уст: куда девалось письмо?

Молодая женщина указала на камин.

— Оно сожжено, — сказала она беззвучным, но твердым голосом.

В эту минуту священник в первый раз повернул немного голову; он искоса бросил смущенный, почти безумный взгляд на Лиану, которой и в голову не пришло искать спасения во лжи.

У гофмаршала вырвался хриплый крик бешенства, и он бессильно опустился на ближайшее кресло.

— Вы были свидетелем, ваше преподобие? И вы спокойно смотрели на совершение такого безбожного дела? — проговорил он сквозь зубы.

— В данную минуту я ничего не могу отвечать вам, господин гофмаршал: вы должны сперва успокоиться. Вы совсем не так смотрите на это дело, — возразил уклончиво священник, подходя к гофмаршалу неверными шагами.

— Ну, право, только и недоставало того, чтобы и вы совратились с пути. Неужели еретический дух, гнездящийся под этими огненными косами, сводит с ума все мужские головы? Раулю я уже давно не доверяю…

Старик закусил губы; видимо, последние слова вырвались у него против воли, но на священника они произвели действие неожиданного удара; бросив испуганный, но гневный взгляд на Лиану, он поднял руку, как будто желая зажать рот неосторожному старику.

— Я не понимаю вас, господин гофмаршал, — проговорил он тоном грозного предостережения, взвешивая каждое слово.

— Боже мой, да я не говорю о его католическом вероисповедании! — воскликнул тот с досадой.