Фельдмаршал Паулюс: от Гитлера к Сталину - Марковчин Владимир - Страница 47

9 мая 1948 года. Иногда бывают такие дни, когда на душе становится тяжело. Странно, но даже погода иногда действует на меня. Когда подумаешь, для чего, собственно, сидишь здесь, можно утешиться лишь надеждой, что в этом году должен быть конец. Большой радостью для меня будет день, когда я услышу, что господин Мюллер и другие прибыли в Берлин. Тогда, по крайней мере, можно будет поверить, что дело началось.

Когда я вернусь в Германию, я хотел бы занять какой-нибудь пост, чтобы можно было жить с женой и чтобы меня могли посещать близкие. Больше у меня нет никаких желаний. Наше время уже отошло. Только мне хотелось бы покупать для себя то, что я хочу.

Здесь обо мне заботятся, я получаю все, что надо. Превращаешься в грудного младенца. Но мне как раз и не хватает заботы о самом себе, чтобы сам покупал или брал для себя то, что надо. Кроме того, у меня нет никакой цели, я ничего не знаю о своем будущем.

Каждый день я вижу только забор и жду, когда приедут русские и скажут, чтобы я приготовился. Спрашивать не имеет смысла, да я и не буду спрашивать, так как верю, что русские свое обещание, опубликованное в газете, выполнят.

18 мая 1948 года. Снова меня терзают сомнения. Не может ли получиться так, что Советский Союз хотя бы временно ослабит свой интерес к Германии, уделив внимание другим, более важным проблемам? Не является ли политика Советского Союза в международных вопросах иногда слишком неустойчивой? Советский Союз, который менее зависит от заграницы, чем Германия (сырье и продовольствие), может более легко проводить политику дальнего прицела. Он может откладывать решение вопросов и выжидать, но у нас в Германии нет таких возможностей, нам необходимо быстро принимать решения, по крайней мере — в экономических вопросах.

Как можно будет восстанавливать германскую экономику без больших иностранных кредитов? Как совместить их с репарационными платежами, обязательность которых он признает? Не являются ли такие кредиты предпосылкой для репараций? Исходя из этих соображений, я смотрю пессимистически на будущий уровень жизни немцев и считаю, что он не скоро еще повысится. Тем не менее я против плана Маршалла1 ввиду связанных с ним политических последствий.

Не будут ли русские брать больше репараций из восточной зоны, если она не будет получать ничего или очень мало из западных зон?

Каким образом могут расти и консолидироваться про грессивные силы в западных зонах, принимая во внимание нажим со стороны оккупационных властей и внутреннюю реакцию? Не будут ли прогрессивные силы подвергаться еще большим преследованиям?

Я ежедневно читаю газеты. Я обращаю особое внимание на то, чтобы научиться отражать нападки на Советский Союз и марксизм, которые так часто имеют место в радиопередачах из Англии и Западной Германии. Я уже сейчас рассматриваю это как практику для будущей защиты своей собственной новой позиции.

От жизни я имел мало. Не заметил, как прошли 30 лет. После Первой мировой войны женился. Я старался достичь приличного положения, целиком посвятив себя своей профессии, мало обращая внимания на семью. Я хотел устроить свою жизнь в будущем. Но начало хорошей жизни оказалось и ее концом. Подумать только — я не был дома с 1939 года!

19 мая 1948 года. В связи с последними новостями о советско-американских отношениях, мне вспоминается знаменитая история, когда Рузвельт послал телеграмму Гитлеру. Гитлер ответил в неслыханном тоне — Рузвельта назвал паралитиком, его жену — проституткой, а Черчилля пьяницей. Этот ответ передавали по радио.

Я помню, что даже слушать было стыдно. Ужасно — и это глава государства. Напрашивается параллель между поведением Гитлера тогда и поведением американцев теперь. Есть над чем подумать.

28 мая 1948 года. Сегодня я решился на это письмо.

Господину генерал-лейтенанту Кобулову,

Москва.

Глубокоуважаемый господин генерал!

Ваше великодушие, проявленное по отношению ко мне, придает мне мужества обратиться к Вам с просьбой. Поэтому я позволю себе сослаться на Ваш визит 31 марта и на беседу с господином подполковником Георгадзе 26 мая.

1. Согласно сделанному мне заявлению и в связи с напряженной международной обстановкой, препятствием к моей репатриации является пропаганда против меня в западной прессе («Паулюс и его армия»), а также выступление американского обвинителя в Нюрнберге, генерала Тейлора.

По заявлению Тейлора относительно меня я могу сказать следующее:

Я не участвовал в борьбе ни против англичан, ни против американцев. Они высадились в Европе лишь летом 1944 года, то есть через полтора года после того, как я попал в плен.

Моя последняя должность перед началом войны — начальник штаба 16-го а.к. В походе против Польши я занимал должность начальника 10-й армии. В походе против Франции — начальник штаба 6-й армии. В ОКВ я никогда не работал. В ОКХ был оберквартирмейстером Генерального штаба с 3.09.40 г. до 20.01.42 г. Мои тогдашние начальники в ОКХ, фельдмаршал фон Браухич и генерал-полковник Гальдер, согласно заявлению того же американского обвинителя Тейлора, не привлечены к ответственности, так как для этого не было оснований. Таким образом, и в моем случае не должно быть никаких для этого оснований.

Во время войны я занимал единственную должность с командными функциями — пост командующего 6-й армией в России, с 20.01.42 г. до 31.01.43 г. Судить об этой моей деятельности может только советское правительство. Я не помню, чтобы я, будучи на посту командующего 6-й армией, издал какой-либо приказ, противоречащий международным правилам ведения войны.

На теперешнем процессе против ОКВ в Нюрнберге речь идет об ограниченном числе лиц, стоящих перед американским военным судом, которые по сообщениям прессы — обвиняются в конкретных нарушениях международных правил ведения войны. А большинство бывших командующих немецкими армиями освобождены из плена.

Следовательно, с юридической точки зрения мне не приходится бояться объяснения перед судом западных держав и относящееся ко мне заявление американского обвинителя генерала Тейлора я могу оценивать лишь как политический акт.

Кампания в западной прессе против меня проводилась в течение почти всего последнего года, и она продолжалась, несмотря на противоположные заявления пастора Шредера на Западе (он был раньше в Национальном комитете) и моего сына, а также вопреки соответствующим заявлениям в прессе восточной зоны. Причины газетной кампании тако го рода видны насквозь и ко мне лично не относятся.

Так как невозможно сказать, когда прекратятся, наконец, эти провокации и разрядится политическая атмосфера, во мне, естественно, возникает тревожный вопрос: когда вообще появится для меня надежда на репатриацию? Поэтому, уважаемый господин генерал, я был бы Вам очень благодарен, если Вы как-нибудь при случае разъяснили бы мне этот вопрос.

2. В дополнение к материалам, которые могут служить обоснованием для суждения обо мне, я позволю себе выразить следующие мысли, из которых вытекает мое отношение к проблемам моего отечества.

Впервые я серьезно задумался над политическими вопросами в плену. При более глубоком анализе обстоятельств и событий, связанных со Второй мировой войной, я стал критически относиться к моим прежним взглядам, оценивая исторические события с прогрессивной точки зрения, занимаясь изучением политических и экономических вопросов.

Я уделял при этом особенное внимание сущности и общечеловеческим целям Советского Союза, его мирной политики и той ответственности, которую мы, немцы, взвалили на себя нападением на Советский Союз. Так же, как эти мои новые убеждения побудили меня в свое время выступить за устранение режима Гитлера, так и теперь они являются основой занимаемой мной позиции: только создание единой, демократической, миролюбивой Германии может обусловить экономическое и общественное оздоровление Германии и послужить вкладом в дело умиротворения Европы и всего мира.