Архив - Шваб Виктория - Страница 42

Бумажка свертывается обратно, а я смотрю на кольцо, хранившее ее. Это не украшение — слишком оно грубое и толстое. К тому же оно слишком велико, и ни одна девушка не станет носить его на пальце. Тем не менее оно аккуратно отполировано. Кажется, это железо. В холодном, тяжелом металле просверлено отверстие. Как ни странно, на нем ни царапины, словно время его не коснулось. Я осторожно надеваю его на место и отправляю беззвучную благодарность давно погибшей девушке.

Я не могу дать Оуэну больше времени и не могу избавить его от потери.

Но я могу вручить ему это.

— Оуэн!

Я вздрагиваю, когда Коридоры эхом повторяют мой голос.

— Оуэн! — снова зову я, задерживая дыхание и стараясь услышать хоть что-то. Он все еще прячется. Я уже собираюсь проследить его по стенам — хотя в прошлый раз они мне мало помогли — когда вдруг слышу его: тихое, осторожное приглашение.

Напев. Едва различимый, далекий, словно нить воспоминаний, за которую можно ухватиться и пойти по следу.

Я кружу по проходам, позволяя мелодии вести себя, и нахожу Оуэна в укромном закутке. Здесь нет дверей и нет обычного освещения, изливающегося через замочные скважины, поэтому стоит непроницаемая темнота. Неудивительно, что мне не удалось его найти. Я едва могу различить очертания предметов. Сейчас он похож на черную фигуру в серебряной короне, прижавшуюся к стене. Склонив голову, Оуэн напевает и водит пальцем по темной полоске на своей ладони.

Он поднимает голову, и мелодия обрывается.

— Маккензи.

Его голос спокоен, но глаза заметно напряжены, будто он держится из последних сил.

— Мой день уже прошел?

— Еще нет. — Я захожу в его закуток и опускаюсь на пол рядом с Оуэном. — Я тут кое-что нашла. Кажется, твое.

Я протягиваю ему открытую ладонь. Металлическое кольцо, держащее бумажный сверток, слабо поблескивает в темноте.

Он широко распахивает глаза.

— Откуда ты?.. — шепчет он дрожащим голосом.

— Нашла во рту горгульи, — говорю я. — На крыше Коронадо.

Я протягиваю ему свою находку, и когда он, забирая ее, слегка касается моей руки, меня на мгновение охватывают тишина и спокойствие.

Он крутит в руках мой подарок.

— Как тебе…

— Я там теперь живу.

Оуэн прерывисто вздыхает:

— Так вот куда ведут эти двери? — В его голосе сквозит неприкрытая тоска. — Кажется, я с самого начала это чувствовал.

Он достает хрупкую бумажку из кольца и читает в темноте. Я смотрю, как движутся его губы, когда он еле слышно повторяет прочитанное.

— Это из той сказки, — шепчет он, — которую она сочинила перед гибелью.

— О чем была сказка?

Его глаза затуманиваются. У меня не укладывается в голове, что он способен вспомнить подобное. Но тут я вспоминаю о том, что он провел десятилетия во сне. Убийство Регины для него — такая же свежая, болезненная рана, как гибель Бена для меня.

— Это было что-то вроде одиссеи. Она сотворила из Коронадо гигантский мир, с семью этажами, полными приключений. Герой боролся с драконами в пещерах, взбирался по отвесным стенам, заоблачным горам, преодолевал смертельные опасности. — Он тихо смеется, предаваясь воспоминаниям. — Регина могла придумать сказку из ничего. — Он сжимает кольцо и бумажку в ладони. — Могу я оставить это себе, пока день не кончен?

Я киваю, и его глаза светятся надеждой. Прямо как я и хотела. И я ненавижу себя за то, что украду у него эту последнюю искру надежды, но у меня нет выбора. Я должна знать.

— Когда мы встречались в прошлый раз, ты хотел рассказать мне о Роберте. Что с ним было дальше?

Свет гаснет в глазах Оуэна, будто я задула огонек свечи.

— Он сбежал, — цедит он сквозь сжатые зубы. — Ему позволили скрыться. Я позволил. Я был ее старшим братом, и я… — Его голос полон боли, но глаза, глядящие на меня, ясные, трезвые. — Когда я очнулся здесь, то сперва подумал, что попал в ад. Что наказан за то, что не смог найти Роберта, не перевернул мир вверх дном и не разыскал его. За то, что не растерзал его в клочья. А я бы это сделал, Маккензи, я бы это сделал. Он этого заслуживал. Он заслуживал много худшего.

Мое горло сжимает тисками, когда я говорю ему то, что сама слышала бессчетное количество раз:

— Этим ее не вернуть.

— Знаю. Поверь, я это знаю. И я бы сделал намного хуже, — признается он, — если бы знал, что этим можно вернуть ее к жизни. Я бы поменял местами белое и черное, я бы торговал душами. Я бы разнес этот мир на куски. Я нарушил бы любое правило, лишь бы ее вернуть.

У меня болит сердце. Не перечесть, сколько раз я сидела перед ящиком Бена и размышляла, как его разбудить. И не могу отрицать, как часто после встречи с Оуэном я думала, что Бен не сорвется: если Оуэн смог, почему Бен не справится?

— Я должен был ее защищать, — говорит он, — а ее убили из-за меня. — Наверное, он расценивает мое молчание как жалость, потому что добавляет: — Я даже не прошу, чтобы ты меня поняла.

Но все дело в том, что я его понимаю. Слишком хорошо.

— Мой младший брат погиб, — говорю я. Слова сами собой слетают с языка, я не могу ничего поделать. Оуэн не говорит стандартного «мне жаль». Он просто пододвигается ближе, так что мы почти соприкасаемся.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Его убили, — шепчу я, — сбила машина. Водитель скрылся. Я бы все отдала, чтобы заново прожить это утро, чтобы довести Бена до школы, лишние пять минут обнимать его, держать за руку, сделать что-нибудь, чтобы не допустить того, что произошло. Когда он переходил улицу.

— А если бы ты нашла водителя… — начинает Оуэн.

— Я бы его убила. — В моем голосе нет ни тени сомнения.

Воцаряется тишина.

— Каким он был? — спрашивает Оуэн, коснувшись своим коленом моего. Это происходит так просто, словно я обычная девушка, а он — обычный парень, и мы сидим в коридоре — любом, но не в Коридорах, — и я не рассказываю о погибшем брате Историю, которую должна отправить на Возврат.

— Бен? Он был слишком серьезным для своих лет. Ему невозможно было соврать, даже про Санта-Клауса и Пасхального Кролика. Он надевал пластмассовые очки без линз и смотрел на тебя, словно выискивая трещинки. И ни на чем, кроме рисования, не хотел сосредотачиваться. Он был очень одаренный мальчик. И часто меня смешил. — С самой смерти Бена я о нем ни разу так не говорила. — Иногда он мог быть настоящим сорванцом. Ненавидел делиться. Он предпочитал сломать вещь, а не уступить ее. Как-то раз он сломал целую коробку карандашей, потому что я хотела взять один. Будто надеялся, что ими нельзя уже будет пользоваться. А я взяла маленькую пластиковую точилку и заточила все сломанные половинки, так что у каждого оказалось по набору. Они стали вдвое короче, но ими все равно можно было рисовать. Это свело его с ума. — Я невольно смеюсь, и мне сдавливает грудь. — Мне почему-то кажется, что смеяться — неправильно, — шепотом признаюсь я.

— Разве это не странно? Будто после того, как их не стало, ты можешь помнить только хорошее. Но человек — не собрание одних достоинств.

Я чувствую поскребывание букв в кармане, но не обращаю внимания.

— Я ходила к полкам навещать его, — продолжаю я. — Говорила с ним, точнее, с его ящиком, рассказывала о том, что он пропустил. Ничего особенного, конечно. Что-то обычное, прозаическое. Но как бы я ни старалась хранить о нем память, рано или поздно все начинает забываться. Постепенно, деталь за деталью. Иногда мне кажется, что я не открываю ящик и не пытаюсь разбудить его только из-за того, что сознаю: это будет не настоящий Бен. Мне сказали, что в этом нет никакого смысла, потому что он не будет иметь ничего общего с человеком, которого я знала и любила.

— Потому что Истории — это не люди.

Я вздрагиваю:

— Нет. Дело не в этом.

Хотя многие Истории не являются человечными, как сам Оуэн.

— Дело в том, что Истории следуют определенному сценарию. Они срываются. Сознание того, что я могу причинить ему боль, заставить его испытать мучение, а потом все равно отправить на полку, останавливает меня.