Казнь на Вестминстерском мосту - Перри Энн - Страница 18

— Что еще тебе известно? — спросил он, ударяясь плечом о стенку, когда кэб круто повернул за угол. — Сколько сейчас времени?

— Примерно без четверти двенадцать, сэр, — ответил констебль, усаживаясь поудобнее после поворота. Однако в следующее мгновение их снова бросило в сторону, правда, уже в другую. — Беднягу нашли после одиннадцати. Палата опять прозаседала допоздна. Скорее всего, его убили, когда он шел домой, как и того, первого. Он живет рядом с Ламбет-Пэлэс-роуд, тоже на южном берегу реки.

— Что еще?

— Больше ничего не знаю, сэр.

Питт не стал спрашивать, кто обнаружил тело; он предпочитал делать собственные выводы на месте. Они в полном молчании ехали по ночным улицам, то и дело падая друг на друга, когда кэб подскакивал на выбоинах или закладывал крутые виражи.

Экипаж остановился у моста, и Питт выпрыгнул на освещенную фонарями мостовую. В стороне стояла кучка перепуганных людей, их обуревало одновременно и любопытство, и отвращение. Расходиться им запретили, да и ни у кого из них такого желания не было. Ужас заставлял их жаться друг к другу, как будто им было страшно покидать островок света в бескрайнем море мрака.

Высокая фигура Мики Драммонда была видна издалека, и Питт сразу направился к нему. Тело уже успели снять и уложили на землю в более-менее благопристойной позе. Это был мужчина старше среднего возраста, в парадном костюме высочайшего качества. Рядом с ним на тротуаре лежал шелковый цилиндр. Белое шелковое кашне было перерезано ножом и лежало недалеко от тела. И кашне, и рубашка пропитались кровью, вытекшей из чудовищной, от уха до уха, раны на шее несчастного.

Питт опустился на колени, чтобы получше рассмотреть убитого. Лицо — узкое, типично аристократическое, не отталкивающее, с длинным носом, красивыми бровями и ртом, форма которого свидетельствовала о недостатке чувства юмора и отсутствии жестокости в характере, — было спокойным, как будто человек не подозревал о приближении смерти. Серебристые в свете фонарей волосы были густыми и пышными. Из петлицы торчал свежий цветок.

Питт перевел взгляд на Драммонда.

— Вивиан Этеридж, Д. П., — тихо сказал шеф.

Он выглядел загнанным, его глаза запали, губы были страдальчески изогнуты. Томасу стало жалко его. Завтра весь Лондон, от поломойки до премьер-министра, будет потрясен тем, что кто-то молча и незаметно, в нескольких сотнях ярдах он парламента убивает депутатов столь достойного государственного учреждения, убивает людей — не важно, любимых или ненавидимых кем-то, — чья безопасность ставится превыше всех остальных. Завтра раздадутся призывы немедленно искоренить это зло.

Питт встал.

— Ограбили? — спросил он, хотя заранее знал ответ.

— Нет, — ответил Драммонд, едва заметно качая головой. — Золотые часы, очень дорогие, десять золотых соверенов и примерно десять шиллингов серебром и медью, серебряная фляжка для бренди, полная. Судя по виду, очень тонкой работы, полностью из серебра, а не посеребренная; его имя выгравировано и украшено завитками. Золотые запонки, трость с серебряным набалдашником — всё на месте. Ах, еще французские кожаные перчатки.

— А записка?

— Что?

— Записка, — повторил Питт, хотя не рассчитывал на это. Но спросить был обязан. — В том смысле, что вдруг убийца оставил записку с угрозой, с требованием. Что-нибудь, что помогло бы нам его выявить.

— Нет. Только собственные бумаги Этериджа: пара писем, визитные карточки и все такое прочее.

— Кто его нашел?

— Один парнишка, он там. — Драммонд дернул головой в сторону кучки людей. — Кажется, в тот момент он был под мухой, но сейчас наверняка протрезвел, бедняга. Зовут Гарри Роулинс.

— Спасибо, сэр.

Питт сошел с тротуара, пересек проезжую часть и направился к группе, стоявшей под фонарем на противоположной стороне. У него было сильное ощущение дежавю, он как бы заново проживал все события, последовавшие после первого убийства. Ночное небо было таким же темным и бездонным, холодный и чистый воздух пах рекой, черная вода казалась бархатной и поблескивала, отражая свет, заливавший набережную; те же фонари с тремя рожками, те же очертания здания парламента на фоне звездного неба. Только вот люди другие. Вместо белокожей Хетти Милнер в яркой юбке здесь стоят отработавший свою смену извозчик, шедший домой бармен из пивной, клерк со своей подругой, испуганной и смущенной, носильщик с расположенного неподалеку вокзала Ватерлоо, молодой человек с ниспадающими на лоб светлыми волосами, мертвенно-бледным, как мрамор, лицом и полными ужаса глазами. Одет он был дорого — очевидно, кутил где-то в городе. Все следы хмеля уже успели выветриться из него, как дым — из остывшей печной трубы, он уже успел протрезветь.

— Мистер Роулинс. — Томас сразу понял, кто из них Роулинс, пережитое было написано у бедняги на лице. — Я инспектор Питт. Будьте любезны, сэр, расскажите, как все произошло.

Роулинс сглотнул. К нему все никак не возвращался дар осмысленной речи — как-никак к фонарю был привязан не какой-то там бродяга, а представитель его же класса, и выглядел он ужасно: шелковый цилиндр набекрень, белое кашне затянуто под подбородком, голова свесилась, как у заснувшего стоя пьяницы.

Питт терпеливо ждал.

Роулинс кашлянул, прочищая горло.

— Я шел домой с вечеринки — я был там с друзьями, видите ли, — и…

— Где? — перебил его Питт.

— О… тут недалеко, клуб «Уайтхолл». — Он махнул в сторону Боудикки. — На Кэннон-стрит.

— Где вы живете, сэр?

— На Чарльз-стрит, к югу от реки, рядом с Вестминстер-Бридж-роуд. Я решил идти домой пешком. Ради собственного блага. Не хотел, чтобы папаша видел меня под… под мухой. Думал, что на свежем воздухе… в общем, вот так.

— Итак, вы шли через мост домой?

— Да, верно. — Он качнулся с пяток на мыски и обратно. — Боже! В жизни не видел такой жути! Бедняга стоял привалившись к столбу, голова его свесилась, как будто он был вдрызг пьян. Я не обращал на него внимания, пока не поравнялся с ним, и только тогда понял, кто это. Встречался с ним пару раз; знаете ли, друг папаши, если можно так выразиться. Я тогда подумал: «Вивиан Этеридж никогда бы так не набрался!» Я подошел к нему, решив, что ему плохо, и… — Он опять сглотнул. Его лицо покрылось испариной, несмотря на холод. — И увидел… увидел, что он мертв. Естественно, я вспомнил о несчастном Гамильтоне и пошел к тому концу моста, что выходит к парламенту, — наверное, я даже побежал, — и стал кричать. В общем, пришел констебль, и я ему рассказал… гм… То, что я видел.

— А был ли здесь еще кто-то? Может, кто-то уходил с моста, когда вы на него поднимались?

— Э-э… — Роулинс захлопал глазами. — Совсем не помню. Я очень сожалею. Я был слегка не в себе, пока не увидел Этериджа и не сообразил, что произошло.

— А если порыться в памяти, сэр? — продолжал настаивать Питт, глядя в это искреннее, серьезное и даже безмятежное лицо.

Молодой человек побледнел еще сильнее, если такое было возможно. Его сознание уже достаточно очистилось от хмеля и шока, чтобы понять скрытый смысл настойчивых вопросов инспектора.

— Кажется, на противоположном конце моста кто-то был. То есть на противоположной стороне, шел мне навстречу. Некто крупный, тучный. У меня в памяти отложилось длинное пальто темного цвета — я точно помню, как у меня мелькнула мысль, что идет мрак. Вот и все. Сожалею.

Питт мгновение колебался в надежде, что Роулинс вспомнит что-то еще, однако понял: придется ему смириться с тем фактом, что одурманенный алкоголем молодой человек больше ничего не подметил.

— А время, сэр? — спросил он.

— Что?

— Время? Ведь позади вас Биг-Бен, сэр.

— Ах, да. Ну, я точно слышал, как часы били одиннадцать; значит, было пять минут двенадцатого, не позже.

— Вы уверены, что больше ничего не видели? Например, проезжающий кэб?

Глаза Роулинса блеснули.

— О, точно-точно, я видел кэб. Он съехал с моста и повернул на набережную Виктории. Я вспомнил, когда вы заговорили об этом. Извините, констебль.