Сказки цыган СССР - Друц Ефим Адольфович - Страница 7

Еще раз хочется обратить внимание читателей на соотношение поэзии и прозы в кэлдэрарском фольклоре. Словно из поэзии пришел в сказку образ цыпленка, родившегося от слез матери и призванного спасти семью (сказка «Цыпленок», № 42). Буквально пронизана поэтическими образами сказка «Золотой мальчик в золотой люльке» (№ 44). И не случайно в некоторых сказках логическим продолжением сюжета являются песни («Илифа и Адила», № 49; «Братец-козленок», № 52). С этим явлением мы сталкивались и при записи сказок русских цыган. Но там обычно песни не пелись, а говорились, как стихотворение. Здесь же звучало пение.

Особого разговора заслуживает кэлдэрарский эпос. Нам не удалось найти его повествовательных форм, за исключением, пожалуй, предания «Происхождение цыган «мигэешти» (№ 38). Однако это отнюдь не означает, что у кэлдэраров нет эпоса. Как раз наоборот: именно у них он наиболее обширен по сравнению с другими цыганскими этногруппами. Но кэлдэрарский эпос в основном представлен поэзией, так называемыми «длинными песнями». С некоторыми из них читатель может познакомиться в книге Деметеров. Немало эпических песен кэлдэраров доводилось записывать и нам. Предание о Мигае, прародителе мигэешти, на наш взгляд, выходит за рамки традиционного фольклора. Оно содержит помимо всего прочего немало ценных сведений исторического характера. А поскольку трудно теперь рассчитывать на нахождение каких-то новых, более достоверных источников цыганской истории, ценность этого предания для цыганологов заметно возрастает. Единственное замечание, которое мы хотим сделать по поводу рассказа о Мигае, это о несообразности датировки рассказчиком описываемых событий. Вряд ли Мигай жил в петровские времена, да и при чем тут они, коли речь идет о Румынии. Скорее всего, Мигай родился где-то в самом начале XIX в. Эта дата представляется нам наиболее вероятной, и «состарить» ее можно не более чем лет на тридцать-сорок, т. е. отодвинуть назад не более чем на одно поколение.

Бытовых сказок в кэлдэрарской подборке немного («Как поп свою дочь венчал», № 56; «Деревянная кукла», № 57, и др.). Они скорее напоминают авантюрно-приключенческие истории, присутствующие и в фольклоре других цыганских этногрупп, в частности, русских цыган (см. сказку «Зеленый Околыш», № 117, из книги «Сказки и песни…», с. 319). К этому жанру мы очень условно причислили предание о разбойнике Здреле (№ 58). Не исключено, что речь в нем идет о каком-то конкретном историческом персонаже.

Довольно пеструю картину представляют здесь сказки сатирического содержания. Этот цикл начинается с варианта хорошо известной читателям сказки «Святой Георгий и цыгане» (№ 73) (ср. сказку того же названия, N° 31, из книги «Сказки и песни…», с. 186). Из фольклора других народов попали в кэлдэрарский фольклор сюжеты таких сказок, как «Глупый судья» (№ 74), «Как цыган попа одурачил» (№ 75), и некоторые другое. Пожалуй, нет смысла подробно останавливаться на сказках этого жанра. К сожалению, при переводе цыганских сказок на русский язык неизбежно во многом утрачивается юмор сказки. То, над чем сами цыгане хохочут до упаду, вызовет у русского читателя лишь сдержанную улыбку. Такова, по-видимому, специфика восприятия юмора у разных народов.

И, наконец, небольшую, но интересную группу в подборке кэлдэрарских сказок образуют былички. На них есть смысл обратить особое внимание читателей, ибо в них – ключ к пониманию цыганской психологии и мироощущения. Как это ни покажется странным, быличка, столь распространенная в среде русских цыган, кэлдэрарами рассказывается редко. Причина этого становится понятна, если обратиться к быличке «Цыганские приметы» (№ 67). Мы цитируем: «Но самой дурной приметой у цыган считается, когда кто-то пересказывает чужой неприятный разговор, чужую беду в свой дом приносит. Это мы называем прика?за».

Прика?за – это своеобразное табу. В доме былички говорить строго запрещено, и нужно обладать большим тактом и известной изворотливостью, чтобы заставить цыган кэлдэрарской группы рассказать быличку. И не случайно, что почти все они были нами записаны в Москве, так как в городской среде система запретов действует не так строго.

В подборке быличек читатель встретится с известными сюжетами об оживающих мертвецах. Но в основе фабулы некоторых произведений появляются и новые темы: соблюдение годового траура, упомянутый нами ранее обряд «поменки» (сказка «Про покойников», № 60), соблюдение православной обрядности (сказка «Сим Петри», № 63), знание каких-то примет, связанных с традиционными поверьями (сказка «Почему на быках ездить опасно», № 66). В некоторых сказках оживающие мертвецы призваны оказывать помощь покинутым ими семьям («Цыган Тома и его жена-покойница», № 61, и «Подарок от покойника», № 62).

Совершенно по-особому рассказываются кэлдэрарями былички о явленных кладах. Если у русских цыган в качестве вестника клада выступают рыжая лошадь, собака, волшебный цветок, безмолвная старуха и т. п., то у кэлдэраров клад возвещает кома?ра. Что это такое? Кома?ра (от рум. comoara – «клад») -это огонек, возникающий на месте клада. Он загорается только для того человека, кому клад предназначен. Комара горит только для добрых, работящих и щедрых цыган. Кроме того, от цыгана, которому явилась комара, требуется известная храбрость, поскольку по мере приближения к огню тот разрастается и принимает причудливые, порой страшные очертания. Клад не дастся в руки сквернослову. Увидев комару, надо, прежде всего, поблагодарить бога, а потом взять какую-нибудь тряпку, шапку или снять пиджак и накрыть огонь. Жадный человек не станет бога благодарить, ему на это жаль времени. Вот тут-то и ждет жадину расплата: комара обожжет ему руки, на всю жизнь на теле меты оставит. Дидактическое назначение сказки «Комара» (№ 68), как, впрочем, и других быличек, очевидно.

Строго говоря, цыганские приметы, описанные нами, не представляют какого-то фольклорного жанра, но мы сочли для себя важным показать некоторые из них, тем более что они органично связаны с самими быличками, что видно из произведения «Цыганские приметы». Особо мы выделим здесь поверье кэлдэраров о лилия?ко, т. е. об обряде, связанном с изготовлением амулета из летучей мыши. Описание этого обряда наверняка вызовет интерес у читателей (№ 72).

Наконец, особое место в подборке быличек занимает кэлдэрарская легенда «Цыганская птица счастья» (№ 71). Именно в ней читатель легко отыщет нравственные начала цыганского фольклора: веру цыган в добро наперекор мрачной действительности, веру в человека, наконец, веру в чудо, реальное чудо, когда во все другое верить уже не приходится. Здесь, как, быть может, нигде более, ясно проступает извечная цыганская житейская мудрость, гласящая, что и добро и зло содержатся в самом человеке и от того, каков человек, зависит мера счастья и мера страдания людей на земле.

А теперь несколько слов о тех людях, от которых нам довелось записывать кэлдэрарские сказки. Как уже было сказано, своими фольклорными экспедициями мы смогли охватить лишь два табора цыган-мигэешти – в селе Карловка Николаевской области и близ станции Пери, в Ленинградской области. Кроме того, ряд произведений был записан нами в Москве. Надо отметить, что оба табора и москвичи связаны не только национальным, но и кровным родством. Табор в Пери состоит более чем из пятидесяти семей, которые насчитывают свыше пятисот человек.

Табор образует целое поселение с довольно добротными по меркам цыганского быта домами. Подавляющее большинство жителей табора относится к группе мигэешти, хотя встречаются семьи других родов, в частности «сапорони» (от цыг. сапоро – «змейка»). Цыганское поселение в Пери существует уже семнадцать лет. Мужское население табора занимается ремесленным трудом, причем цыгане этого табора практически отказались от лужения посуды и подряжаются на изготовление мягкой кровли домов.

Записи в Пери мы вели в двух цыганских семьях – у Виноградовых и у Михай. К несчастью, приходится говорить в прошедшем времени о главе семьи Виноградовых, бывшем бароне табора Тиме. 24 апреля 1987 г. он скончался в возрасте около восьмидесяти лет, унеся с собой не только огромный запас житейской мудрости, столь необходимой цыганам в их повседневной жизни, но и, теперь уже для нас безвозвратно потерянный, колоссальный запас знаний фольклора.