Маша Орлова. Тетралогия (СИ) - Чурсина Мария Александровна - Страница 20

– Говори. – Дуло пистолета ткнулось ей в спину, и с такими аргументами Маше спорить было сложно.

– Пожалуйста, не надо окно, – быстро, задыхаясь, выдала она.

Из рации стало слышно только дыхание Сабрины. Она, видно, прикрыла переговорное устройство рукой и что‑то сказала своим спутникам.

– Хорошо, не буду окно. Просто доверься мне, ладно?

– Сабрина, я не могу. Пожалуйста, ничего не делай, – простонала Маша, ощущая, что её ноги собираются предательски подкоситься.

– Просто поверь мне!

Венка дёрнулась назад. Маша тоже краем глаза заметила движение Рауля к столу, где вместе с недоеденным печеньем ещё лежал походный нож.

– Не шевелиться, – захрипела Венка на каких‑то слишком высоких частотах, едва воспринимаемых человеческим ухом. – У меня руки дрожат. Я выстрелю.

– Маша, я знаю, что ты мне не доверяешь, но сейчас просто поверь! – кричала в рацию Сабрина, и Маше чудилось, что её голос раздваивается и слышится ещё и через приоткрытое окно.

– Слоны, – сказала она чуть слышно.

Выстрел грохнул через три секунды.

Окно в спальню парней было чуть правее чёрного входа и выше. Оттуда торчал край тюлевой занавески – ну откуда, хотелось знать всему институту, парням перепала такая роскошь? Откуда она здесь, не знал никто, но никто и не стирал несчастную, поэтому сейчас она представляла собой жалкое, пыльное зрелище.

Над чёрным входом пристроился козырёк, дряхлый и засыпанный жухлыми листьями. На нём по вечерам сидели птицы. Переливчато заливались зяблики – Денис Вадимович учил узнавать их по резкому росчерку в конце песни. Коротко тенькали лесные коньки. Никаких особенных птиц в этих краях и не водилось.

Маше казалось, что она слышит скрип старых досок, потому что в эту дикую секунду стало тихо, и замолчали все птицы. Она стояла спиной к окну и не решалась повернуть к нему голову.

– Обмануть меня захотели, да? – вскрикнула Венка, и в это мгновение задребезжало рывком распахнутое окно.

Она дёрнулась назад, и только непонятное шестое чувство толкнуло Машу на пол. Уткнувшись лицом в грязные доски, она слышала, как прогремел выстрел, потом раздался глухой удар, всхлип и ещё один удар.

– Маша… – Голос Сабрины дрожал.

Казалось, прошло часа два с тех пор, как она по счастливой случайности успела грохнуться на пол до того, как Венка нажала на спусковой крючок. Но руки тряслись. Маша завозилась на полу и села, оперевшись спиной на холодный металлический бок кровати.

Сабрина стояла посреди комнаты, дыша так же тяжело, как и Маша, и смотрела она не на обездвиженное тело у своих ног, нет. Она смотрела на подругу.

Рауль шагнул к ней и наклонился, чтобы поднять с пола тяжёлую чёрную игрушку – пистолет. Предохранитель щёлкнул раз, выходя из безопасного положения, потом ещё раз, возвращаясь в него.

– Да уж, – вздохнул Ник, замерший за спиной Сабрины.

Маша не знала, чего ей хочется больше: расхохотаться, как ненормальной, или всё‑таки от души расплакаться.

* * *

Горгулья всё ещё хромала. Уже не так сильно, но заметно. Впрочем, расхаживать перед курсантами она была в состоянии и занималась этим с явным удовольствием.

– Ну что, вояки несчастные, у кого ещё руки чешутся подраться? Может, пойдёте пободаетесь с липой? – Она ткнула пальцем в сторону спальни девочек, имея в виду то дерево, которое загородило всё окно. – Может, поубивать кого‑нибудь хочется, а?

Она остановилась, и, хоть Маша сидела, уставившись в пол, она и без того знала, что Горгулья заглядывает в глаза всем, одновременно. Так, как умеет только она.

– Не очень, – пробормотала Маша, хоть не в её правилах было острить с преподавателями.

– Ах, не очень, – хмыкнула Горгулья. – Тогда, может быть, позволите мне перейти к результатам ваших итоговых работ?

Сабрина рядом с Машей горестно вздыхала, видно, вспоминала, какой кошмар творился в их отчёте. Да к тому же, до Обвала они так и не добрались.

– Что сказать… грустно, господа. – Судя по звукам, Горгулья шлёпнула на ближайший стол пачку вырванных тетрадных листков. – Так грустно мне не было уже давно. Но перед тем как я перейду к отчётам, хотелось бы попросить ещё об одном.

Маша подняла голову: Горгулья стояла, прислонившись к стене, и руки сложила на груди, как придирчивый покупатель в магазине.

– Личности, склонные к дезертирству. Кого там не устраивает летняя полевая практика? Можете прямо сейчас идти собирать вещи.

Никто не шевельнулся. Маша отвернулась к окну, чтобы её прямой взгляд не послужил намёком на то, что она склонная к дезертирству. Или ещё на что‑нибудь.

– Ну что? Я слышала, кое‑кто собирался. Так что же вы, будущие офицеры? Встали и шагом марш на вольную волю. Там вино, кино, девочки. Ну? Кому обучение даётся особенно тяжело?

Повисло молчание, и стало слышно, как на крыльце вздыхает Денис Вадимович. Вздыхает, прислушивается и мнёт в руках очередную сигарету.

Горгулья оторвалась от стены и снова зашагала – к лестнице. Там она по‑военному развернулась.

– А тем, кто решил остаться, считаю нужным пояснить, что дальше будет ещё тяжелее.

– Знаешь, что? – шепнула Маша Сабрине.

Та обернулась.

– Дурацкий из меня вышел бы следователь, да?

Сабрина усмехнулась, наблюдая за тем, как Горгулья ещё раз перебирает листки с их отчётами.

– Перестань.

Тимур оказался живучим. Правда, рассказывать, что же случилось возле обвала, он не рвался, так что слова из него приходилось вытягивать клещами. А то, что он поведал, приходилось делить ещё на десять – многое Маша просто не расслышала, потому что самых захудалый сквозняк воет громче, чем говорит Тимур.

Картина складывалась очень простая: в тот самый момент, когда они разошлись со Львом в разные стороны, а Тимур ещё не успел пожалеть о своём решении сбежать в город, его ударили по голове.

Он очнулся глубокой ночью в каком‑то овраге, под кучей валежника. В голове шумело, во рту было солоно от крови, а перед глазами всё плыло, поэтому он решил дождаться утра. Счастливая случайность или происки Вселенского Разума привели к нему Сабрину и Льва.

Солнце палило снова – что есть сил. Маша чувствовала, как под футболкой текут капли пота. Она уже тысячу раз успела прокрутить в памяти тот памятный день, всё думая, какие же оплошности допустила, и как их можно было избежать.

Всё сходилось на одном – она думала на кого угодно, только не на маленькую нежную Венку, подвешивающую под потолок гирлянды из шишек. Её родители, узнав обо всём, приехали в тот же день и забрали Венку, которая теперь выглядела потерянной, совсем хрупкой и бледной.

Все шептались, что родители Венки теперь устроят грандиозный скандал, чтобы часть вины дочери перекинуть на Горгулью, мол, не уследила. Но они вели себя очень тихо и вежливо. Отец – полковник, помнила Маша – на прощание пожал Горгулье руку.

Все знали – независимо от того, какое решение примет суд, Венка к ним больше не вернётся. Никогда больше. И из‑за этого делалось немного жутко.

– Орлова! – голос Горгульи разогнал её мысли, как солнце утренний туман. – Что же вы ерунду в отчёте понаписали?

– Я… – Маша поднялась со стула, но что сказать, так и не нашла.

– Я знаю, что ты. Ты. Ни демона не умеешь искать аномалии. Каких… тебя вообще потянуло под мост, если там было самое сильное поле во всём квартале?

Маше хотелось провалиться, вот прямо сейчас и прямо в подвал. К паукам и крысам – гораздо уютнее.

– Покажи, как ты поля проверяешь. – Горгулья опустила руку с отчётом и приготовилась смотреть.

Маша чуть подрагивающей рукой вынула из кармана цепочку с кольцом.

Отпущенный на волю первый курс грелся на солнышке перед стационаром. Половину пластиковых стульев поставили друг на друга в тени, а всю траву на поляне устелили одеялами – девушки загорали, а парни лениво беседовали, поглядывая на полуголых соседок.