Таинственный сад. Маленький лорд Фаунтлерой. Маленькая принцесса. Приключения Сары Кру - Бернетт Фрэнсис Ходгсон - Страница 83

— Меня зовут Эрменгарда Сент-Джан, — ответила она.

— А меня Сара Кру, — сказала Сара. — У тебя очень милое имя. Оно точно из волшебной сказки.

— Тебе оно нравится? — смущенно проговорила Эрменгарда. — А мне нравится твое.

Отец мисс Сент-Джан был, к ее величайшему огорчению, человек очень образованный. Если ваш отец говорит на семи или восьми языках, если у него тысячи книг, которые он, по-видимому, знает наизусть, то ему, конечно, хочется, чтобы вы, по крайней мере, хоть хорошо учили свои уроки. И он полагает, что вы должны помнить разные события из истории и писать без ошибок французские упражнения. Эрменгарда была тяжелым бременем для мистера Сент-Джана. Он не мог понять, каким образом его дочь вышла такой глупой, неспособной, не одаренной никакими талантами девочкой.

«Господи Боже мой! — часто думал он, глядя на нее. — Неужели она будет такая же глупая, как ее тетка Элиза!»

Если тетке Элизе совсем не давалось ученье, если она тотчас же забывала все, что с величайшим трудом выучивала, то Эрменгарда была удивительно похожа на нее. Она считалась — и совершенно справедливо — самой неспособной девочкой в школе, настоящей тупицей.

— Заставьте ее учиться, — сказал ее отец мисс Минчин.

И бедная Эрменгарда проводила бо?льшую часть своей жизни в слезах. Она учила уроки и забывала их, а если помнила, то ничего не понимала. А потому неудивительно, что, познакомившись с Сарой, она сидела и с глубочайшим изумлением глядела на нее.

— Ты умеешь говорить по-французски? — почтительно спросила она.

Сара тоже забралась на широкий подоконник и, поджав ноги, обхватила руками колени.

— Да, умею, потому что всю свою жизнь слышала французскую речь, — ответила она. — И ты умела бы, если бы постоянно слышала.

— Нет, нет, я бы не сумела! — воскликнула Эрменгарда. — Я никогда не могла бы говорить по-французски!

— Почему же? — с любопытством спросила Сара.

— Ты слышала, как я отвечала сегодня, — сказала Эрменгарда. — И я всегда так отвечаю. Я не могу произносить французские слова. Они такие странные.

Она остановилась на минуту, а потом добавила чуть ли не с благоговением:

— Ты очень умная — да?

Сара глядела в окно на грязный, разбитый на площади садик, на воробьев, которые прыгали и чирикали на мокрой железной решетке и на мокрых ветках деревьев. Она задумалась и ответила не сразу. Ее часто называли умной, но теперь она спрашивала себя, действительно ли она умная, а если умная, то почему так вышло.

— Не знаю, — наконец сказала она, а потом, заметив, что круглое, толстое лицо Эрменгарды омрачилось, слегка усмехнулась и переменила разговор.

— Хочешь видеть Эмили? — спросила она.

— Кто такая Эмили? — спросила в свою очередь Эрменгарда, совершенно так же, как мисс Минчин.

— Пойдем в мою комнату и посмотрим, — сказала Сара, протянув руку.

Они соскочили вместе с подоконника и пошли наверх.

— Правда, что у тебя есть своя собственная гостиная? — шепнула Эрменгарда, когда они проходили через переднюю.

— Правда, — ответила Сара. — Папа просил мисс Минчин дать мне отдельную гостиную, потому что… ну, да, потому что, когда я играю, то придумываю разные истории и рассказываю их себе. И я не люблю, чтобы кто-нибудь слушал меня; это мне мешает.

Они только что вошли в коридор, ведущий в комнату Сары. Эрменгарда вдруг остановилась и, едва дыша, устремила глаза на Сару.

— Ты сама выдумываешь разные истории? — задыхаясь, проговорила она. — Ты можешь делать это так же хорошо, как говорить по-французски? Можешь — да?

Сара с удивлением взглянула на нее.

— Это может всякий. Ты никогда не пробовала? — спросила она и, не дожидаясь ответа, шепнула: — Подойдем к двери как можно тише, а потом я сразу отворю ее. Может быть, нам удастся захватить ее врасплох.

Сара улыбалась, говоря это, но по глазам ее было видно, что она надеется увидеть что-то необыкновенное, таинственное. Такое же настроение охватило и Эрменгарду, хоть она не имела ни малейшего понятия о том, что все это значит и кого хотят они захватить врасплох и зачем это нужно. Во всяком случае, что бы это ни значило, Эрменгарда была уверена, что увидит нечто чудесное и необыкновенное. И, дрожа от ожидания, она на цыпочках пошла за Сарой по коридору.

Они неслышно подошли к двери, а потом Сара вдруг повернула ручку и распахнула настежь дверь. В красиво убранной комнате стояла глубокая тишина; в камине приветливо горел огонек, а на стуле сидела великолепная кукла и как будто читала книгу.

— Нет, нам не удалось захватить ее! — воскликнула Сара. — Она успела добежать до своего стула. Вот так они делают всегда. Они быстрые, как молния.

Эрменгарда перевела глаза с Сары на куклу, а затем с куклы на Сару.

— Разве она может ходить? — с изумлением спросила она.

— Да, — ответила Сара, — по крайней мере, я думаю, что может, то есть я представляю себе, как будто я думаю, что она может. И тогда мне кажется, что это правда. Ты никогда не представляла себе ничего?

— Нет, никогда, — ответила Эрменгарда. — Расскажи мне об этом.

Эта странная новенькая так очаровала ее, что она больше смотрела на нее, чем на Эмили, хотя никогда в жизни не видела такой прелестной куклы.

— Сядем, и я расскажу тебе, — сказала Сара. — Это очень легко. Стоит только начать, и тогда уж трудно остановиться. И это так приятно! Эмили, ты тоже можешь послушать. Это Эрменгарда Сент-Джан, Эмили. Эрменгарда, это Эмили. Хочешь взять ее на руки?

— Разве мне можно? — спросила Эрменгарда. — В самом деле можно?.. Ах, какая она красивая! — воскликнула девочка, взяв куклу.

Никогда в течение своей скучной коротенькой жизни не думала Эрменгарда, что ей удастся провести время так приятно, как в это утро в комнате Сары. Они оставались там целый час, до самого звонка к завтраку.

Сара сидела на коврике перед камином и рассказывала разные удивительные вещи; зеленые глаза ее блестели, щеки горели. Она рассказывала о своем путешествии и об Индии. Но больше всего пленила Эрменгарду ее фантазия о куклах, которые будто бы ходят и говорят, когда в комнате нет никого. Они только никому не открывают своего секрета и быстро, «как молния», садятся на свои места, когда слышат, что кто-нибудь идет.

— Мы не могли бы делать этого, — серьезно сказала Сара. — Это волшебство.

Когда она рассказывала, как искала Эмили вместе с отцом, Эрменгарда заметила, что лицо ее вдруг изменилось. Как будто облако затуманило его и погасило блеск ее глаз. У нее вырвался какой-то странный, похожий на рыдание вздох, и она крепко сжала губы, как бы решившись сделать что-то или не делать чего-то. Эрменгарде показалось, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала.

— Тебе… тебе больно? — нерешительно спросила Эрменгарда.

— Да, но у меня болит не тело, — после небольшого молчания ответила Сара и прибавила, понизив голос и стараясь, чтобы он не дрожал: — Любишь ты своего папу больше всего на свете?

Эрменгарда открыла рот. Говоря по правде, ей никогда и в голову не приходило, что она может любить отца; она даже готова была вынести все, лишь бы не остаться с ним наедине в течение десяти минут. Но Эрменгарда понимала, что благовоспитанной девочке, учащейся в образцовой школе, было бы неприлично сознаться в этом.

— Я… я почти никогда не вижу его, — пробормотала она. — Он всегда сидит в библиотеке и… читает разные книги.

— А я люблю моего папу больше всего на свете… в десять раз больше! — сказала Сара.

Она опустила голову на колени и сидела тихо в течение нескольких минут.

«Она сейчас заплачет!» — со страхом подумала Эрменгарда.

Но Сара и на этот раз не заплакала. Ее короткие черные волосы упали ей на уши, и она сидела молча, а потом заговорила, не поднимая головы.

— Я обещала ему перенести это, — сказала она, — и я перенесу. Ведь всякому приходится переносить многое. Подумай только, сколько приходится выносить военным! А мой папа — военный. В случае войны ему пришлось бы идти в поход, он терпел бы лишения, был бы, может быть, опасно ранен. Но он никогда не сказал бы ни слова жалобы, ни одного слова!