Таинственный сад. Маленький лорд Фаунтлерой. Маленькая принцесса. Приключения Сары Кру - Бернетт Фрэнсис Ходгсон - Страница 71

Мистер Хевишэм даже не знал, как кончился этот долгий обед, и сидел, точно во сне. Он заметил только, что граф несколько раз с удивлением посматривал на него.

Наконец, обед кончился, и мужчины присоединились к дамам в гостиной. Они нашли Фаунтлероя сидящим на диване возле мисс Вивиан Герберт, первой красавицы последнего лондонского сезона; они рассматривали картинки, и когда дверь открылась, мальчик благодарил свою даму.

— Я вам очень благодарен за то, что вы так внимательны ко мне, — говорил Цедрик. — Я еще никогда не бывал на вечерах, и мне так весело!

Он настолько утомился, что когда мужчины снова окружили мисс Герберт и стали разговаривать с нею, Цедрик старался сначала внимательно прислушиваться к их разговору и понять их слова, но потом глаза его стали мало-помалу слипаться и, наконец, совсем закрылись. Тихий, приятный смех мисс Герберт по временам будил его, и он открывал глаза на несколько секунд; он был уверен, что не заснет, но позади него находилась большая желтая атласная подушка, голова его незаметно опустилась на нее, и глаза окончательно закрылись; они не открылись и тогда, когда много времени спустя кто-то поцеловал его. Это была мисс Герберт, которая собиралась уезжать; она тихо прошептала:

— Прощайте, маленький лорд Фаунтлерой. Спите спокойно!

Утром он с трудом вспомнил, как смеялись мужчины, когда он сквозь сон пролепетал:

— Прощайте — я… так… рад… что видел вас… вы… такая… хорошенькая…

Когда все гости разъехались, мистер Хевишэм подошел к дивану, на котором сладко спал маленький лорд; кудри его разметались по атласной подушке, ручку он подложил себе под голову, ноги положил одну на другую, вытянув их на диване; щеки его разгорелись. Это была настоящая живая картинка!

Мистер Хевишэм пристально смотрел на него и усиленно тер свой подбородок.

— Ну, Хевишэм, что такое случилось? — прошептал позади него граф. — Явно, что-то случилось. Нельзя ли узнать, в чем дело?

Мистер Хевишэм отошел от дивана, все еще потирая подбородок.

— Дурное известие, — ответил он. — Неприятное известие, милорд, очень неприятное. Я чрезвычайно сожалею, что принужден сообщать вам об этом.

Удрученный вид Хевишэма давно уже беспокоил графа, а всякое беспокойство вызывало в нем раздражение.

— Зачем вы так смотрите на мальчика?! — воскликнул он сердито. — Вы весь вечер смотрели на него, словно зловещий ворон. Что общего имеет ваше известие с лордом Фаунтлероем?

— Милорд, — сказал мистер Хевишэм, — я не буду даром тратить слов. Мое известие относится именно к лорду Фаунтлерою. И если оно верно, то перед нами спит не лорд Фаунтлерой, а только сын капитана Эрроля. Настоящий же лорд Фаунтлерой — сын вашего сына Дэвиса — находится в эту минуту в одной из гостиниц Лондона.

Граф изо всех сил схватился руками за ручки кресла, лицо его смертельно побледнело, а жилы надулись на лбу и на руках.

— Что вы говорите? Вы с ума сошли! Это ложь! — закричал он.

— Если это ложь, — ответил мистер Хевишэм, — то она чертовски похожа на правду. Дело в том, что сегодня ко мне явилась женщина и сказала, что сын ваш Дэвис женился на ней шесть лет тому назад в Лондоне. Она показала мне свое брачное свидетельство. Но почему-то они разошлись через год после свадьбы. Муж выдавал ей известную сумму денег. У нее пятилетний сын. Сама она американка, по-видимому, из простонародья, к тому же совершенно необразованна. До самого последнего времени она как следует не понимала, какие права у ее сына. Она посоветовалась с адвокатом и узнала от него, что мальчик — действительно законный наследник графа Доринкорта; конечно, теперь она настаивает на признании его прав.

При этих словах кудрявая головка на подушке зашевелилась, ребенок протяжно вздохнул и повернул свое розовое личико так спокойно, как будто известие о том, что он никогда не будет графом Доринкортом, не имело для него никакого значения.

Красивое суровое лицо старого графа было очень мрачно, и горькая улыбка появилась на нем.

— Я не поверил бы ни одному слову, — сказал он, — если б во всей этой грязной истории не было замешано имя моего сына Дэвиса — человека совершенно безнравственного, слабохарактерного, вероломного и с грубыми вкусами. Во всяком случае, это очень похоже на него! Итак, вы говорите, что эта женщина совершенно необразованная и вульгарная особа?

— Да, я даже полагаю, что она едва может подписать свое имя, — отвечал адвокат. — Это совершенно невежественная, грубая и корыстолюбивая женщина. Она думает только о деньгах. Она красива, но слишком вульгарна…

Старый адвокат замолк и брезгливо передернул плечами. Жилы на лбу старого графа налились кровью, лицо покрылось каплями холодного пота; он вынул платок и вытер лоб, горькая улыбка скривила его губы.

— А я, — сказал он, — я не хотел принять другую женщину — мать этого ребенка. — Он указал на спящего мальчика. — А она ведь умеет подписать свое имя. Я думаю, это возмездие…

Вдруг он вскочил и начал ходить взад и вперед по комнате. Гневные слова, полные горького разочарования, срывались с его губ. Им овладело такое бешенство, что было жутко смотреть на него. Но мистер Хевишэм заметил, что даже в самом сильном порыве гнева он не забывал о маленьком мальчике, спящем на атласных подушках, и все время старался не кричать слишком громко, чтобы не разбудить его.

— Мне бы следовало ожидать этого, — говорил он. — Они меня позорили со дня своего рождения. Я ненавидел их обоих, и они платили мне тем же. Дэвис был худший из двух. Но я все еще не хочу этому верить! Я буду бороться до конца. Но это похоже на Дэвиса! Похоже на него!..

И, продолжая ходить по комнате, он снова начинал расспрашивать о женщине, о ее доказательствах, то бледнея, то краснея от сдерживаемого бешенства.

Когда граф узнал все подробности и понял всю серьезность положения, мистер Хевишэм с беспокойством посмотрел на него. Он казался изменившимся, разбитым и утомленным. Припадки гнева вообще были ему вредны, но этот припадок был хуже всех, потому что тут, кроме гнева, говорило и другое чувство.

Наконец, граф медленно подошел к дивану и остановился.

— Если бы мне сказали, что я когда-нибудь буду способен так сильно привязаться к ребенку, я бы не поверил, — говорил тихо граф. — Я всегда терпеть не мог детей — а особенно своих. Его же я люблю, и он меня тоже любит. — При этих словах он горько усмехнулся. — Ведь меня не любят и никогда не любили. А он — он любит меня. Он никогда меня не боялся, всегда доверчиво ко мне относился… Я глубоко уверен, что мой внук сумеет поддержать честь нашего имени гораздо лучше, чем я. Я уверен в этом.

Тут граф нагнулся и постоял несколько минут, глядя на милое личико спящего ребенка; густые брови его были мрачно сдвинуты, но выражение лица не казалось суровым. Он отвел рукою светлые кудри со лба мальчика, затем повернулся и позвонил. Явившемуся на звонок лакею он приказал с легкой дрожью в голосе:

— Отнесите лорда Фаунтлероя в его комнату.

Глава XI

Тревога в Америке

Когда молодой друг мистера Гоббса покинул его, чтобы отправиться в замок Доринкорт и превратиться в лорда Фаунтлероя и старый лавочник имел достаточно времени, чтобы убедиться, что их разделяет теперь Атлантический океан, он почувствовал себя совсем одиноким; ему недоставало его маленького собеседника, в обществе которого он провел столько приятных часов. Надо сознаться, что мистер Гоббс вообще не отличался общительностью и не любил знакомиться с людьми. Он был умственно слишком неподвижен, чтобы знать, как заполнить свое время, и его единственным развлечением являлось чтение газет или же подведение счетов. Последнее было для него делом весьма нелегким, и ему приходилось долго трудиться, чтобы вывести правильный итог. И в былое время маленький лорд Фаунтлерой, легко выучившийся счету, с помощью доски и грифеля часто помогал ему. К тому же он отличался способностью с интересом выслушивать длинные разглагольствования о политике, о революции, об англичанах и о республиканских партиях. Неудивительно после этого, что отъезд мальчика явился для него истинным несчастьем. Сначала мистеру Гоббсу казалось, что Цедрик не очень далеко уехал и скоро вернется, что в один прекрасный день он поднимет глаза от своей газеты и увидит мальчика, стоящего в дверях, в белом костюмчике и красных чулочках, с соломенной шляпой на затылке, и услышит его веселый голосок: «Хелло, мистер Гоббс! Как жарко сегодня, не правда ли?» Но дни проходили за днями, а он не возвращался. И мистер Гоббс стал скучать и чувствовал себя прескверно. Он даже не мог по-прежнему наслаждаться чтением газет. Он опускал газету на колени и сидел, задумавшись и уныло поглядывая на высокий стул, на котором так часто сиживал Цедрик. На длинных ножках стула до сих пор еще были заметны следы от ног мальчика, болтавшего ими во время разговора, и они еще более усиливали его грусть и чувство одиночества. Очевидно, молодые графы тоже болтают ногами, когда сидят… Потом мистер Гоббс вынимал свои золотые часы, открывал их и рассматривал надпись: «Мистеру Гоббсу от его старого друга, лорда Фаунтлероя. Вспоминайте обо мне, глядя на эти слова». Налюбовавшись на них, он захлопывал крышку и, вздыхая, подходил к дверям, останавливался у ящика с картофелем и корзинкой с яблоками и глядел на улицу. Вечером, когда лавка была закрыта, старик закуривал трубку и медленно прогуливался по тротуару, пока не доходил до дома, где прежде жил Цедрик и где виднелась теперь дощечка с надписью: «Отдается внаем». Он останавливался, долго смотрел на нее, покачивал головой, сильно затягивался дымом и, наконец, печально возвращался домой.