Зачем тебе алиби… - Малышева Анна Витальевна - Страница 65

— Ну, вроде того.

— И давно этим занимаешься?

Он вдруг замолчал, а потом тихонько начал смеяться:

— Ну, мать, прозрела. Поздно, конечно, но лучше поздно, чем никогда. Да, это я тогда дал тебе денег под проценты. Деньги были мои.

— Я это знала давно, не считай меня такой уж дурой! — отрезала она. — Но я все же не думала, что была не единственная. И многим ты даешь деньги под проценты?

— Какая тебе разница?

— Ксении давал? Лизке? Армену?

— Армену давал.

— Под такие же дикие проценты, как мне? У тебя для всех такие условия?

— Отвяжись ты!

— А зачем же ты меня запугивал? Зачем угрожал? Зачем вообще все это придумал?

— Да потому что, глупая тетеря, если бы ты знала, что деньги мои, ты бы никогда не согласилась пойти в банк и пощипать счет Игоря! — фыркнул он. — Пороху бы не хватило. Пришлось немножко подтолкнуть тебя в спину. Иначе я бы никогда не вернул своих денег. Это было справедливо.

Она сунула сигареты в сумку, вскочила и перебросила через плечо ремешок:

— Все, если что, звони.

— Торопишься? — Саша не возражал против ее ухода, не спрашивал, когда они увидятся. Она посмотрела на него пристальней и увидела, что он часто смаргивает и вот-вот уснет.

— Знаешь, — сказала девушка, уже берясь за ручку входной двери. — Я, в общем, всегда знала, что ты сволочь. Но какая ты сволочь, понимаю только теперь. И если с Ленкой что-то случится, я буду знать, кто это сделал!

— Ладно, — он нетерпеливо оттолкнул ее от двери, отпер замок и издевательски раскланялся:

— Идите к черту, миссис Робин Гуд!

Глава 15

Блондинка с резкими чертами лица и темными глазами оказалась очень фотогенична. Юра был прав, когда сказал, что лицо у нее настолько запоминающееся, что она вполне может сниматься в кино Вероятно, в таком случае ее ожидала бы карьера звезды. Ее большую, превосходную черно-белую фотографию, сделанную с видеокассеты, сразу стали опознавать. Анжелика зря клеветала на следователя — он хотя и не торопился, но свое дело делал.

— Да, помню, — сказала первая же старушка, живущая в том же подъезде, что и Анжелика, только на первом этаже. — Ходила такая.

На вопрос, когда «такая ходила», старушка неуверенно ответила:

— Давно.. Может, лет десять назад.

— А к кому?

— На пятый этаж, к Прохоровым. То ли к младшему сынку, то ли к старшему, которого вот убили… Нет, погоди, сынок, младший в армии был, к старшему, значит.

Старушка еще проконсультировалась со своей дочерью — заморенной грузной женщиной, бросившей на плите кастрюлю с тушеной капустой, и наконец уточнила показания:

— К старшему, к Игорьку. Санька-то был в армии, верно, он на год раньше моего внука ушел… А я помню, мы как раз нашего провожали, когда она тут бывала. Аккурат, в тот самый день, на проводах, я ее возле подъезда видела, потому и запомнилось, что день такой… Стало быть, значит, к Игорьку.

— Она вроде за него замуж собиралась, — дочь старухи старательно обтерла руки полотенцем и взяла фотографию, поднеся ее к своим тусклым, слезящимся от кухонного чада, близоруким глазам. — Да, я ее помню. Только она тогда не такая белая была, обесцветилась, значит. Русые были волосы, темно-русые.

— Коса была, — радостно припомнила старушка. — Почти до пояса!

— А что же свадьба, расстроилась? — спросил помощник следователя.

— Нам не докладывали, — женщина вернула ему фотографию. — Они вообще необщительные были, эти Прохоровы. Игорь потом на другой женился.

— До-о-лго он ждал… — пригорюнилась старушка. — Игорь-то. Лет пять, что ли? Уж совсем мужик стал, а все не женился. Значит, эту любил.

Она ничего была, вежливая. Не то что эта, теперешняя… Никогда не поздоровается.

— Прохоровы за что боролись, на то и напоролись, — резко заметила ее дочь.

Помощник следователя попросил ее объясниться, и та, вдруг испугавшись, пролепетала:

— Да они все такие были, угрюмые… И эта Лика их тоже такая.

— А вот Машенька веселая была… — тянула свое старушка.

— Ее Машей звали? — ухватился помощник. — Вы точно помните?

— Машей, Машей. Мне еще Анечка говорила, жена Ивана. Вот она из всех самая, помню, веселая была, теплый человек… — Глаза у старушки начали слезиться, то ли от чувств, то ли от острого капустно-лукового запаха с кухни. — Бывало, всегда поговорит, о здоровье спросит… А потом сама стала болеть, и все болела, болела…

Фотографию опознали еще в двух квартирах этого же подъезда. Высказались все примерно в том же роде, что и первая старушка с дочерью: к Прохоровым ходила эта блондинка, очень давно, и с тех пор никогда не появлялась. Была невестой одного из сыновей (после расчетов вспоминали, что старшего), но свадьбы не вышло. Жена Ивана Петровича вскоре после этого начала тяжело болеть. Тогда же и с мужем развелась, а по какой причине — никто не знал. Все удивлялись, ведь люди прожили вместе столько лет, двое взрослых сыновей, и семья была крепкая… Самого Ивана Петровича тоже больше никто не видел, ну а Игорь в конце концов встал на ноги, купил квартиру матери и брату, сам женился. Ни один из опрашиваемых не видел Машу тем вечером третьего мая, когда она, судя по словам ближайшего соседа Прохоровых, Юрия Головлева, посетила бывшего жениха в его квартире. Остальные жители дома не только не помнили Маши, но даже Игоря и его жену нечетко вспоминали. Подтверждалась легенда о удивительной необщительности этой замкнутой в себе семьи.

Последними помощник следователя посетил Головлевых. И мать и сын были дома. Они приняли посетителя в тесной комнатке, завешанной с пола до потолка картинами в суперреалистической манере.

Тут висели натюрморты, которыми можно было пообедать, портреты, где была передана даже пористость кожи, интерьеры, в которых можно было жить, если только вытереть осевшую на мебели реалистически написанную пыль. Картины были добротные, но скучные.

Ада Дмитриевна явно была недовольна, что ее застали врасплох, неподкрашенной и непричесанной. Она сидела в глубоком рассохшемся кресле, туго запахнувшись в малиновый шелковый халат и недобрыми глазами наблюдала за летавшей из угла в угол молью. Время от времени она поправляла откинутую за спину волну недавно вымытых жестких черных волос. Сын — полная ее противоположность — худой, белобрысый, голубоглазый, сидел на стуле выпрямившись, как приговоренный, и не сводил глаз с визитера. Им предъявили фотографию, и Ада Дмитриевна небрежно сказала:

— Не помню, не видела.

— Вы уверены? — Помощник следователя все еще держал перед ней фотографию, от которой женщину, казалось, мутило. Она отвернула к локтю широкий рукав халата, протянула белую пухлую руку и взяла фотографию, осторожно, как будто та готова была вспыхнуть и загореться со всех углов. С минуту подержала ее и вернула:

— Совершенно уверена. Я не видела этой женщины. Ее видел мой сын.

— Да, — откашлявшись, подтвердил Юра. — Я рассказал об этом следователю.

— Вы ее видели вечером третьего мая?

— Да, — Юра снова принялся откашливаться, будто в горле что-то ему мешало. Мать спокойно посмотрела на него, и он весь залился краской, но наконец замолчал.

— Вы уверены, что не видели ее никогда раньше, до вечера третьего мая? — Вопрос был адресован и матери и сыну, но ответил один Юра:

— Никогда.

— Дело в том, что я сегодня опрашивал жильцов этого дома. И некоторые сообщили мне, что эта женщина была невестой Игоря Прохорова.

— Вот как? — Женщина снова протянула руку. — с каким-то царственным, снисходительным видом, взяла фотографию и рассматривала ее дольше и критичней, чем в прошлый раз. Наконец, легонько усмехнувшись, словно выразив свое неодобрение, ответила:

— Нет. Я не помню такой. Может быть, она выглядела по-другому?

— У нее были русые волосы, заплетенные в длинную косу.

— Вряд ли я видела подобную девушку, — Ада Дмитриевна снова продемонстрировала свою пухлую холеную руку, возвращая фотографию.