Зачем тебе алиби… - Малышева Анна Витальевна - Страница 40

— Выпей! — потребовал он, хватая бутылку и нетвердой рукой наклоняя ее к стакану.

— Начинается, — вздохнула она. — Пей сам.

— Я тебе говорю — выпей! — крикнул он своим сиплым голосом.

— Отвяжись.

— Сука! — Он вылакал водку и зажмурился, задохнулся, заскреб ногтями по столешнице. Потом продышался, схватил корку черного хлеба, пожевал. Она завела глаза к потолку, словно призывая соседей сверху в свидетели, потом безжалостно сказала:

— Скоро подохнешь от водки.

— Машка, — он смотрел на нее глазами, полными слез. Их вышибла то ли водка, то ли что-то еще. — Выпей же хоть раз за упокой его души.

— Сам пей! — Она резко отвернулась, намылила тарелку.

— Он сын мне был…

— А мне кто? — так же резко и холодно ответила она. Ее спина была неестественно прямой, словно затянутой в корсет. Он с ненавистью посмотрел на эту несгибаемую спину и прошипел:

— А тебе кто, да? Тебе кто? Ты жизнь мне сломала. Выпей, говорю! Меня даже на похороны не позвали…

— Все равно наследства бы не дождался, — отрезала она. — У него жена есть.

Он выпил еще четверть стакана, нетвердой рукой нашарил папиросы, закурил. По кухне пополз едкий дым. Женщина поторопилась домыть посуду, сняла с плиты чайник, налила себе немного растворимого кофе и пошла с чашкой в комнату. Там она поставила чашку на стол, чтобы кофе остывал, и торопливо принялась краситься. Вскоре за ее спиной громко заскрипел пол. Она обернулась:

— Оставь меня в покое! Выжрал свою бутыль?

Ну и сиди, кури!

— Маш, — он с трудом уселся на старый диванчик, уставился на ее стройные голые ноги, с которых сползли полы халата. Она заметила это, но не стала поправлять одежду — ей было все равно. — Маш, а ты все-таки куда идешь?

— Отстань. — Она внимательно рассмотрела в зеркальце сперва один накрашенный глаз, потом другой. Второй глаз получился чуть больше первого. Она вздохнула и взялась за устранение дефекта. Потом нанесла румяна, достала красную помаду, принялась «рисовать» губы.

— Маш, ты же не в магазин?

Она не ответила. Нижняя губа удалась на славу.

Дело было за верхней. Постепенно рот становился таким, каким она привыкла его видеть — идеально очерченным, надменным, плотно сжатым.

— Маш, я же проверю, если ты не в магазине будешь, я узнаю…

— Слишком часто стал проверять.

— Да, и буду! — Он повысил голос. — Красишься вот, тряпки себе покупаешь новые… Еще говоришь, что денег нет!

— Я тебе на водку выдаю, чего тебе еще? — сверкнула она глазами.

— Чего мне еще? Еще я хочу, чтобы ты больше дома сидела! Вчера вот два часа аэробикой занималась… Для кого, а? Ты, в конце концов, моя жена пока!

— Вот именно — пока.

Рот был готов. Она встала, скинула халат, осталась в трусиках и лифчике. Белье было не слишком дорогое, но свежее, отделанное белым кружевом.

Мужчина впился взглядом в ее небольшую вздернутую грудь — дразнящую, девической формы.

Фигура у женщины была такая, что могла свести с ума даже законченного алкоголика. Маша открыла шкаф, достала белую юбку, красный свитерок, оделась, проверила, хорошо ли натянуты колготки, достала из коробки новые белые туфли, спрыснула грудь и волосы духами. Мужчина тупо смотрел на все это великолепие. Его чуть пошатывало, пришлось откинуться на спинку дивана. Заплетающимся языком он произнес без вопросительной интонации, констатируя непреложный факт:

— На свидание пошла…

— Не твое дело.

Маша обулась, проверила, все ли необходимые мелочи уложены в белую сумочку. Она уже сделала шаг к двери в коридор, когда ее вдруг остановил его свистящий шепот:

— Это ты его убила!

Она замерла. Помедлив, повернула к нему голову, внимательно вгляделась в мутные глаза, потом коротко ответила:

— Болван.

— Ты, Машка, ты! — Он попытался встать с дивана, но это ему не удалось. — Думаешь, я не знаю?

Не знаю, куда ты ходила?

— Куда это я ходила? — Женщина прижала к груди сумочку, не сводя с него глаз.

— К нему!

— Откуда ты знаешь?

— Я тебя выследил! — торжествующе крикнул он. — Я следил за тобой! , Та помолчала, потом пожала плечами:

— Делать тебе больше нечего? И откуда силы-то взялись следить?.. Едва по стенке ползаешь…

Надо же!

— Ты, ты! — злобно повторил он. — До сих пор забыть его не можешь, да?!

— А ты все забыл? — Маша дышала сдавленно, ей едва удавалось сдерживать ярость. Темные глаза перестали быть равнодушными, глубоко в них сверкало что-то страшное, напряженное, как сухие летние молнии — без дождя, без грома. — Забыл, видимо! Иначе не стал бы со мной говорить о сыне!

Постыдился бы, старый пес-! Да ты за бутылку водки все на свете забудешь!

— Я не забыл, нет, — пробормотал он, немного сбавив пыл. — Но он мой сын…

— Я его не убивала, — отрезала она. — А хотелось бы!

— А зачем туда ходила?

— Поговорить, раз уж ты все знаешь.

— О чем? — страдальчески протянул он. —'-г О чем ты с ним могла говорить?

— Да о жизни, о жизни! О жизни, которой у меня уже двенадцать лет нет! — крикнула она и вышла в коридор. Он не успел ее задержать — через секунду за ней захлопнулась входная дверь. Мужчина посидел, бессильно свесив руки между колен, потом встал, потянулся к столу, взял нетронутую чашку кофе, осторожно понюхал, попробовал отпить… Его лицо страдальчески скривилось, руки затряслись, кофе выплеснулся на потертый ковер.

…Маша быстро шла по улице, яростно размахивая сумочкой. Только когда кто-то обругал ее (она нечаянно шлепнула сумкой проходящего мимо мужчину), Маша опомнилась, прижала сумку локтем, пошла медленней. В груди кипело, она с трудом удерживала злые слезы. Наконец она поравнялась с витриной продуктового магазина. Потянула на себя стеклянную дверь, вошла, кивнула подружке за мясным прилавком. Та оживилась:

— О, какие мы красивые! Ты даже раньше, чем договорились!

— Ты сказала Тамаре, что я тебя подменяю?

Она не будет выступать? — поинтересовалась Маша, останавливаясь у прилавка.

— Да, она не возражает. А мне сегодня вечером к свекрови ехать, у нее день рождения, я уже второй год не могу сходить — все работаю… Уже обижается по-настоящему. Конечно, ночью за тебя тоже невесело пахать, но все равно…

Рыженькая продавщица болтала бы еще долго, но покупательница уже нетерпеливо тыкала пальцем в толстую колбасу, и Маша отправилась в подсобное помещение. Она переобулась в старые туфли на низком каблуке, натянула голубой нейлоновый халат и вышла в зал. Рыженькая уступила ей свое место и убежала переодеваться. Уходя, она сердечно улыбнулась.

— Вам? — спросила Маша очередного покупателя и достала из холодильника «Особую» колбасу.

Около пяти вечера, когда к мясному прилавку выстроилась небольшая очередь и Маша совершенно замоталась, в магазин вошел еще один посетитель. Она не обратила на него внимания — не имела привычки вертеть головой и разглядывать каждого входящего. Зато он, углядев белокурую, а не рыжую женщину за прилавком, остолбенел, потом нерешительно двинулся к ней. Маша вертелась как заведенная, отрезала куски по сто и двести граммов, взвешивала целые палки, хлопала на прилавок жестяные банки тушенки, кричала в подсобку:

«Сосисок индюшачьих!» Она не видела мужчины, пока тот не поравнялся с ней и она не спросила автоматически;

— Вам?

— Мне? — улыбнулся он.

Маша и бровью не повела, узнав знакомого. Указала на очередь:

— Видишь, сколько народу? Неужели не мог попозже зайти?

— А я зашел за пивом, не думал, что ты работаешь… — заметил мужчина.

Ему было на вид лет тридцать. Хорошо одетый, щуплый, невысокий, с вытянутым острым личиком, сильно смахивавшим на крысиное. Она пожала плечами:

— Ну и что? Я подменила Оксану.

— Ладно, тогда кинь мне вон ту нарезку… — Он показал пальцем на прилавок. — А больше ничего не скажешь?

— А что тебе сказать? — равнодушно откликнулась она. — Не видишь — очередь!

— Например, зачем ты решила эту ночь не работать? Можно узнать?