Тамбур - Малышева Анна Витальевна - Страница 77

А у него не получилось. Он даже не догадывался ни о чем. Был со мной ласков, но держал на расстоянии. Я был и счастлив, и несчастен. Вторник, среда, четверг…

Дни наших занятий. Точнее, ночи.

Я, и только я, убил его. Потому что хотел его только для себя. К институту не ревновал — это была его работа. Но были и частные ученики, а ведь я — один из них. Я хотел быть единственным, но как это скажешь? Я хотел, чтобы он любил только меня. Наконец, получилось вам все объяснить. Вы понимаете?

Я не гомосексуалист. Так и запишите. Я полюбил его, как человек человека, как душа — душу. Как Данте — Беатриче, а ведь он и руки ее никогда не касался! Несовременно, скажете? Ну и пусть. Каждый идет своей дорогой. О, теперь я это очень хорошо понимаю!

Моя соседка ни в чем не виновата. Повторяю в сотый раз — ни в чем!

Дело было так. Я зашел к Алексею Михайловичу за неделю до того… У него как раз занималась Света, девочка двенадцати лет, ну, вы ее знаете. Дверей в нашем тамбуре никто не запирал, так что я просто вошел в квартиру, заглянул в комнату… Я вообще-то хотел спросить, нельзя ли прийти вечером чуть пораньше — ко мне родители собирались заглянуть. И увидел, что он ее целует.

Я не отрицаю, что он поцеловал ее в лоб. Ничего больше. Но у меня в груди будто серная кислота зашипела. Он не видел меня, девочка тоже. Алексей Михайлович сказал ей — и так ласково! — «повтори!» Так ласково!

И она прочитала наизусть отрывок из Данте. Не знаю, что со мной было. Помню, что едва устоял на ногах и с трудом вышел. С чем это сравнить? Скажем, можно ЗНАТЬ, что тебе изменяет любимый человек, но ВИДЕТЬ это — совсем другое.

Вечером я пришел к нему заниматься в обычное время. Но со мной что-то случилось, я не мог держать себя в руках и все выплеснул. Видели бы вы его глаза! Он смотрел на меня, как на сумасшедшего! Собственно…

Наверное, правильно смотрел. А потом сказал: «Такое ощущение, что ты можешь меня убить». А я ответил:

«Никогда!»

И все-таки убил.

Больше я не ходил к нему на занятия. Пропустил и следующий вторник, и среду. Начал покупать коньяк и каждый вечер напивался до беспамятства. Я ждал, что он придет объясниться, поговорить… Он не пришел.

Даже когда я не являлся на занятия. И я понял, что безразличен ему.

В четверг, пятнадцатого декабря… Было ровно одиннадцать вечера. Я надел костюм, как всегда, когда шел на урок. Это был ритуал, и я следовал ему, несмотря на то что бросил итальянский. Ждал, что он придет напомнить о занятиях. Следил за часовой стрелкой. Когда она коснулась цифры, встал и пошел за очередной бутылкой. Для меня все было кончено. В тамбуре встретил мать Светланы, она шла с пакетом, выносить мусор.

Я остановил ее. Сказал, что Алексей Михайлович слишком тепло относится к ее дочке. Слишком. Я все видел.

Глаз ее никогда не забуду. Я смотрел в них и ощущал что-то очень похожее на счастье. Я заставил ее страдать, но ведь и сам страдал!

Я не говорил, что Светлану совратили. Мать сама спросила об этом, еле слышно. Ее глаза! Я ничего не ответил и ушел. До магазина не добрался — на полпути вспомнил, что забыл деньги. Стоял на улице, где-то с полчаса, просто стоял, пытался дышать. Думал, что нужно как-то изменить, исправить жизнь, но это как будто думал не я, кто-то другой. Мне было уже все равно.

Потом вернулся домой. Мне стало, страшно при мысли, что я не напьюсь этой ночью. Иначе я спать уже не мог. Вошел в квартиру. Снял пальто, зашел в комнату, взял деньги-. Потом заглянул в ванную, помыть руки. Я после денег всегда мою руки. Мало ли кто к ним прикасался, ведь они, как проститутки — общие.

Там лежал Алексей Михайлович. Мертвый.

Помню, что опустился на колени, тронул его голову.

Рука оказалась в крови. На полу была небольшая лужица, совсем маленькая. Удивительно, как устроен человек! Как мало нужно, чтобы он умер….; Кто это сделал, я понял сразу. Но что было делать мне? Я пошел было к двери, вернулся, снова отошел от трупа. И бросился на улицу, как был, в костюме. Купил коньяк в ночном магазине. Не помню, чтобы кого-то встречал, не помню ничего. Весь мир был, как декорация. Казалось, ткни, его пальцем — все повалится. Все было ненастоящим — и дома, и луна, и снег…. :.

"Я вернулся домой и выпил. Что мне было делать? Я знал, что Алексея Михайловича убила мать Светы Убила из-за нескольких моих слов. Из-за невинного поцелуя. Он был мертв, и теперь невозможно к кому-то ревновать… На миг я обрадовался; Считайте меня чудовищем, это будет только справедливо. Кто так любит, то так и ревнует. Только смерть освобождает от ревности.

Теперь он был моим, только моим, даже несмотря на то, что не я его убил;

Он лежал у меня в ванной комнате. В сущности, мне было все равно. Я даже сам собирался вызвать милицию и во всем признаться. В тамбуре было так тихо. Я еще раз сходил в ванную и посмотрел на него. И вдруг понял, как он здесь оказался. Он ведь пришел напомнить мне о занятиях! Он… Сделал то, о чем я мечтал, на что надеялся, а я убил его! Убил чужими руками! Заставил убить мать, — которая одна воспитывает ребенка! Она наверняка пошла к нему сразу после нашего разговора.

А он в это время шел ко мне. И погиб у меня. Наверное, даже ничего не понял.

Я сел на пол. Пьян был уже порядочно. Помню, что по лицу катились слезы. Я их даже не вытирал.

В этот миг я все ему простил. Видите, я нуждался в немногом…

Но тогда зачем, зачем я так поступил с ним, и с нею, с этой женщиной?! Его воскресить было невозможно. Я решил спасти хотя бы ее.

В нашем тамбуре жила женщина, которая никак не могла вызвать подозрений в убийстве. Света и я занимались у Алексея Михайловича. Та вряд ли помнила его имя. Труп нужно было перебросить к ней. А вину я решил взять на себя. То есть я сейчас пытаюсь оправдаться, выглядеть героем. На самом деле, когда я обернул ему голову полотенцем и потащил к Татьяне, то думал, что и мне удастся выйти сухим из воды. То есть из крови.

Мне вдруг захотелось жить. Инстинкт, наверное. Нелепость.

Дверь у нее была незаперта. В комнате я слышал тихие рыдания и понял, что она дома. Потащил труп на кухню. Снял полотенце, вышел на площадку, выбросил в мусоропровод. Все было кончено.

Нам в почтовые ящики подкидывают листовки с разными рекламками. Среди них был и телефон доверия. Я позвонил было, но услышав голос, бросил трубку. Что я мог сказать? Снова пил коньяк, ходил в ванную комнату, смотрел на кровь. Это наводило меня на какие-то мысли.

Потом я все-таки позвонил и решился заговорить. На телефоне доверия дежурила женщина, и кажется, я ее напугал. В это время в тамбур вошла милиция — я слышал.

Наверное, Татьяна обнаружила труп на своей кухне. Тогда я перерезал себе вены. Я сидел в ванной комнате, на полу, смотрел в потолок и думал, думал. Время, от времени отпивал еще глоток из бутылки. Кто убил его?

Я. Я, и только я. А мать Светы ни при чем. Зачем она созналась? Это же не правда!

Я взял мобильный телефон и позвонил еще раз. Помню, что читал Данте, в переводе, конечно, и помню, что женщина-психолог была очень взволнована. Ну еще бы!

Время от времени у меня отключалось сознание, и я с трудом находил потерянную нить разговора. Кровь текла на пол, сливалась с его кровью… Наверное, я чудовище, но в этот миг я был счастлив. Вы говорите, что у нас с ним оказалась одна и та же группа крови? Я не знал этого, но чувствовал. Чувствовал его кровь, теряя свою. Это было что-то вроде клятвы. Вроде обручения.

Вроде «Божественной комедии». Вроде тамбура, где никто не запирает дверей, или кругов Ада, где все живут по соседству., Остальное вызнаете.

Пятнадцатого декабря, в четверг вечером, мы с дочерью поехали на дачу к знакомым. Могу дать их адрес, телефон, проверьте — там они были или нет. Мы, во всяком случае, их не застали. Пришлось вернуться.