Нежное дыхание смерти - Малышева Анна Витальевна - Страница 80

– А что думает твой комиссар? – ехидно поинтересовался Арицци. – Он за что стоит?

– Он стоит за то, чтобы сжить меня со света. Сегодня мы опять там были и опрашивали весь квартал. Ему нечего больше делать, как возиться с этим несчастным.

– Что же, желаю успеха. – Арицци решил закругляться. – Да, будешь еще там, передай мой привет Джакометти.

– Как, комиссар? – удивился Нино. – Вы не слыхали? Но он ведь умер! Еще неделю назад или чуть меньше. Об этом и в газете было.

– В самом деле? А он-то отчего?

Приступ. Сердце, кажется, отказало… Помер прямо в своем кресле, в мастерской… Бедняга, хотя и порядочная сволочь.

Как ни странно, комиссар при этом сообщении почувствовал нечто вроде огорчения.

«Таких людей, как Джакометти, становится у нас все меньше, – подумал он, вспомнив колоритного хозяина мастерской. – Скоро их совсем не останется, и тогда Венеция будет просто каменным трупом. Без людей она мертва, туристы ей не нужны, хотя они ее кормят. Ее люди – это ее кровь. Последний венецианец умрет в последний день Венеции. Она его не переживет. Тогда слетятся стервятники со всего света и расклюют ее по кусочкам… Никто не вспомнит о нас…»

Он погасил сигарету и сказал Нино почти дружески:

– Позвони мне еще, когда что-нибудь будет ясно. Бедный старик! Мастерскую теперь закроют?

– Нет, его брат приехал из Милана. Так что все в порядке. Марка останется та же. Марка – это деньги. Ведь Джакометти знали все. Комиссар, можно принять твою ставку?

– Господь с тобой, на что я поставил? – испугался комиссар.

– На Серджо, – напомнил Нино деловитым тоном. – Ты стоишь за то, что это самоубийство, а я думаю, что убийство. Сколько записать?

– Запиши прощальный ужин. Когда ты будешь уезжать, я дам тебе ужин, если проиграю. А если выиграю – ты меня угостишь.

– Здорово! – обрадовался Нино. – Посидим по-мужски, вспомним старое!

– Это точно, по-мужски, – невесело усмехнулся комиссар. – Женщины все портят.

Он положил трубку и посмотрел в окно. Погода была чудесная, и комиссар решил пойти прогуляться с Фульвией и малышом.

«Парню следует больше бывать на воздухе. Он слишком бледен. Как все венецианские дети, впрочем…»

Так они и сделали. Сперва погуляли, потом посидели в кафе, глядя на красные цветы в кадках, расставленных вдоль набережной канала. Малыш все тянулся поиграть с ними, Фульвия смеялась, хватая его ручонки и притягивая к себе, а сам Арицци сидел с таким спокойным и уверенным видом, словно для него никогда не существовало неприятностей и проблем.

Домой они вернулись, когда малыш начал клевать носом. Фульвия уложила его и пришла в спальню. Арицци ждал, лежа в постели, укрывшись до подбородка шелковым одеялом. Фульвия разделась, неторопливо складывая вещи на стуле, поглядывая на себя в зеркало и откалывая одну шпильку за другой от своих роскошных рыжих волос.

Арицци терпеливо наблюдал за этим знакомым представлением. Ей всегда доставляло удовольствие помедлить, прежде чем лечь с ним. И он приказал себе не интересоваться больше, так ли она медлила, прежде чем лечь с кем-нибудь другим. Думать об этом было невыносимо.

Она скользнула к нему под одеяло и прижалась всем телом. Он снова обратил внимание на то, как она пополнела, и сказал ей об этом. Она засмеялась, ничуть не огорчившись, целуя ему шею и висок, и зашептала что-то на ухо. Выслушав, Арицци, не поворачивая головы, спросил:

– И давно?

– Месяца два.

– Этого не может быть! – Арицци схватил ее за плечи и сильно потряс. – Я не трогал тебя! А если и трогал, то предохранялся! Это не мой ребенок!

– Глупый, – нежно сказала Фульвия. Ее глаза смотрели ласково и ясно. – Ребенок твой. Я могу поклясться жизнью сына. Он твой, только твой. У нас было один раз без предохранения. Ты просто забыл. А женщины такого не забывают.

Он задохнулся от ненависти. Задохнулся и решил встать и отойти от нее подальше.

«Иначе я сделаю глупость и убью эту шлюху».

– Клянусь тебе, – снова начала она, видя, что ее доводы не оказывают на него должного воздействия. – Он твой. Клянусь жизнью сына!

– Не клянись жизнью невинного ребенка, шлюха! – вскричал Арицци. Теперь он стоял у окна и дрожащими пальцами доставал из кармана пиджака сигареты. – Не смей клясться его жизнью, иначе ты его больше не увидишь. Убирайся отсюда! Все эти дни я гадал, почему ты стала такая шелковая, и вот – пожалуйста! Это ублюдок Нино, и ты должна лежать в его постели, а не в моей. Ты все перепутала. Заведи себе записную книжку и больше так не ошибайся. Спи с отцами своих детей, наставляй им рога, рожай им ублюдков! Но меня из этого списка вычеркни!

Негодяй! – Она все еще лежала в постели. На ее смуглой щеке проступило бледное пятно, как всегда в минуты волнения. – Негодяй! Ты никогда не будешь счастлив! Ты недостоин того, чтобы иметь семью! Ты меня больше не увидишь!

– Убирайся!

Он отвернулся к окну и стал слушать, как она вылезает из постели, открывает шкаф, вытаскивает из-под кровати свой чемодан… Все, как было тысячу раз. Но этот – последний. Он не выдержал, схватил в охапку свою одежду, вошел в комнату малыша, оделся там, поцеловал его, сонного, и ушел в ночное кафе. Оттуда он отправился прямо на службу.

Погода снова испортилась. Можно было подумать, что опять вернулся февраль. Арицци так и думал, маясь над чашкой кофе и запутанным отчетом, в котором какой-то идиот сделал бессмысленные карандашные пометки. Время от времени Арицци тушил одну из своих бесчисленных сигарет и пытался позвонить домой. Никто не брал трубку.

«Уехала к матери, – думал он, слушая гудки. – Или ушла к Нино. Будь они все прокляты!»

Нино позвонил ему после полудня.

– Комиссар! – взахлеб заговорил он, едва Арицци сорвал трубку и прижал ее к уху. – Комиссар, ты выиграл!

– Что?! – заорал Арицци.

Я говорю, что это было самоубийство! Одна старуха видела, как он прыгнул в канал. Правда, она почти слепа и всему району известна как сумасшедшая, но это все-таки показание, первое во всем деле, и Андзотто немного поутих! В сущности, он просто дотошный парень… Так что если я соберусь уехать отсюда, то приглашаю в кафе! Правда, пока я уезжать не собираюсь…

В голосе Нино что-то переменилось, и Арицци, прекрасно уловив это, крикнул, чуть не плача от бессилия:

– Идите вы все к черту!

И, не дожидаясь оправданий Нино, бросил трубку.

ГЛАВА 18

Солнечный луч медленно крался к Даше по паркету. Спустя минуту он захватил ее туфли, заиграл на подоле блестящего голубого платья, взобрался по руке и осветил лицо. Она заморгала, вздохнула и подняла голову. Встала, опираясь о стену, качнулась на каблуках, обернулась, бросила взгляд на окно.

Солнце ее ослепило, и усталые глаза начали слезиться. В эту ночь она не спала, да и не смогла бы уснуть в закрытом кабинете, зная, что в любой момент к ней могут войти и учинить расправу. Все это время она находилась в состоянии дурной полудремоты, в каком-то нервном оцепенении. Больше она ни на что не надеялась.

Тут ей в глаза бросился телефон, стоящий на столе Ларисы. Странно, но всю ночь она не обращала на него внимания – может быть, потому, что была слишком потрясена всем случившимся.

«Можно позвонить кому-нибудь, – вяло подумала она. – Можно позвонить… Господи, ведь наконец можно позвонить Игорю Вадимовичу! Телефон! Его телефон!»

Она отчаянно порылась в памяти, которая первое время отказывалась выдать заученный номер, но наконец воспроизвела его. Торопливо набрала дрожащими пальцами комбинацию цифр и прижала трубку к уху. Теперь время для нее помчалось быстро. Она молилась, чтобы никто не отпер дверь, пока она будет говорить, молилась, чтобы Игорь Вадимович оказался на месте и приехал за ней.

«Ведь я все узнала! – умоляла она кого-то неведомого, слушая гудки в трубке. – Ведь я все узнала, все сделала, о чем он меня просил! Теперь он должен мне помочь! Неужели он просто хотел погубить меня и затеял ради этого всю историю?! Неужели нет дома?»