Кембрия. Трилогия (СИ) - Коваленко (Кузнецов) Владимир Эдуардович - Страница 204

Если бы возмущение было тьмой, утро в тот день не наступило бы вовсе. Немайн совсем сошла с ума – захотела лезть в город. Перед тем, правда, подняла Анну, Ивора да пророчицу. Велела отобрать лучших лучников. Придать аннонцам, выставить в дальний караул, за рвы. Осторожно. Чтоб на готовые саксам подарки не наткнулись. Бить всякого, кто попробует пустить к крепости летучую стрелку. Саму стрелку вместе с запиской немедленно ей. Как из города вернется.

Пророчица тоже умом тронулась.

– Жаль, что до Роксетера долго плыть. Заказать бы веревок и бубенчиков. Немайн, конечно, ночью видит хорошо…

Анна же Ивановна только улыбнулась хитро. Одно слово сказала:

– Стрекала.

Нион Вахан смотрела непонимающе.

– Люди, когда им очень больно, кричат, – пояснила Анна.

– А‑а‑а‑а, тогда ясно. Бубенчиками будут саксы!

У нее есть имя. Главная тайна и секрет. Настоящее имя, не кличка! Тэсни. «Солнечное тепло». Почему же так холодно? Хозяйка все ж решила сжить со света? То ли мужу свою волю в домашнем хозяйстве доказать, то ли заметила в глазах надежду. Так у многих злоба проскакивает. Не у нее. Она спокойная. Она попросту хочет уйти. Посмотреть, как живется в стране, где слово «бритт» не значит раб. Лучше в такой, в которой рабов и вовсе нет. Временами мечталось – занять место хозяйки, а ту с дочками – к жернову да квашне. Потом понимала: нельзя. Слишком захочется отыграться. До смерти загоняет. А рабы дороги. Вот ее хозяйка ненавидит. Почти как ту, что муж временами пользует. Убить нельзя. Накладно. Тем более испортить. Пусть хозяйство и богатое, а дорого выходит, калечить ту, что смирная и работящая. А за то, что временами – когда думает, что и не видит никто – шею выпрямить пытается, губить как‑то непроизводительно. Так что до осады жить было можно. Другие рабы говорили: мол, у тебя не жизнь, а муки пекельные. А другой‑то не видела, привыкла. Всех мук – лишняя работа и разные шутки с насмешками. Нет, хозяйка не настолько на нее зла. Не была – до войны, до слухов о поражении.

С началом же осады жизнь стала вовсе невыносимой. Саксы, безжалостные в торжестве, от неудач обезумели. Хозяин – подслушивать не пришлось, при скотине не стесняются – сказал, что рабов надо бы убить. И христиан. Не то произойдет вред. Ворота им не открыть, конечно. Но мало ли что. Многие закивали, да тут хозяйка руки в бока уперла и заявила, что, выходит, мужики свободных женщин решили к квашне да жерновам приставить? Или воины намерены молоть да месить сами?

Вот и жива пока. Кто бы знал, что жернов, проклятущий, спасителем окажется?

Но что хозяева сделать догадались – так это вышвырнуть рабов из дома. На январский морозец. Мычащую скотину оставили. Мычащую не боятся. Ну, кроме быка. А говорящих разогнали по нескольким подсобкам, чтоб вместе не сбились, да подперли на ночь тяжелым. Ее – к малому жернову, да одну. Несмотря на холод, улыбка наползла на лицо. Боятся. Ее, жалкой. Приятно. И грустно: лестно, да не про нее. Это там, за стенами – грозные люди. И не только люди! А у нее… Всего и есть что имя. Немножечко тайной гордости. И много‑много терпения – сносить скотью долю.

Холод и сон – не спать нельзя, спать страшно: можно не проснуться. А не спать все равно не выйдет.

Шуршание. Скрип. Холод. Дверь приоткрыта. Кто‑то «выпустил». Со света сжить хочет. То ли ее, то ли всех. Понятно же: отперли – дура‑девка вылезет. Вылезла, значит, злоумыслила. Ей – веревка на месте, а там и остальных под нож. Потому как саксы уже и теней боятся. Пока леность сильней страха. Да намного ли?

Тени, они страшные! Особенно лунные, а лунный свет проник в щель вместе с морозцем. Вот одна, в углу, и зашевелилась. Крыса? Нет, большая… Наверное, это тучи бегают по лицу Луны. Вот сложили невысокую фигуру. Почти человек. Человечек.

Лунный человечек откинул капюшон. Тускло блеснули засохшей кровью волосы. Странное лицо – полосками. Заворочались легендарные уши. Она их по‑другому представляла.

– Ты – бриттка. Значит, ты и нужна.

– Зачем ты пришла? Я слабая. Я рабыня и дочь рабыни, я ничем тебе не могу помочь.

– Я не нуждаюсь в помощи. Чего не скажешь о женщинах Кер‑Глоуи. Да и мужчинах: есть же сыновья у пленных валлиек? Теперь, наверное, и внуки.

– Есть…

– Пусть выберут: кто они. Саксы‑рабы или бритты, желающие свободы. Но это их дело, и я не хочу вмешиваться. Я только хочу, чтоб мои воины не перерезали невиновных. А то и родичей. Что делать, решай сама. Я пойду, навещу еще кого‑нибудь. Зимняя ночь длинная… Зато последняя.

– А как ты вообще сюда попала? Прилетела? Или через туман?

– Сквозь стену прошла, – буркнула Неметона. – Ты точно наша: сама околеваешь, а любопытство еще живехонько. Эх, дала б тебе плащик погреться. Так мало что назавтра отберут, еще и допрос устроят. Ну, до свидания.

Скользнула к дверям, и только тут рабыня подхватилась, окликнула:

– Так назавтра что, приступа не будет? – а из двери холод. Даже дрожь бьет сильней.

– Будет. Только не мы, а нас. Ополчение снаружи, гарнизон изнутри. Как бы не с самого утра.

Сида вышла. Зябко потерла руки. Хорошо, если эта – смолчит. Чем‑то симпатична. Но предатель найдется. Или хоть болтун. И это очень хорошо!

Наконец подземный ход. Там уже подпрыгивает от нетерпения Луковка.

– Есть письмо! Я уже и чернила подобрала – похожие.

– Погоди. Сначала прочту.

Взгляд шарит по строчкам. Главное – вот: атака без условного сигнала. На шум боя. Это следует изменить. И забросить в город отравленное ложью письмо летучей стрелкой. Чтоб в городе знали: атака по условному сигналу. Тем, что битва стихла – не смущаться, отступление ложное!

Последний день перед битвой Немайн проспала. Впрок. Раз уж сказанула сдуру «ночью не больше, а днем не меньше четырех часов» – так тому и быть. Засветло обошла позиции. Проверила бочки с маслом и жиром, факелы. Запасы стрел. Позавтракала ужином из солдатских котлов. Бодрилась. Шутила. Навестила Луковку – эта тоже перешла на дневной режим. Что поделать – камнемет разбрасывает триболы, железные шары с четырьмя шипами: три – в землю упереться, один – врагу. А это ночная работа, иначе саксы увидят, куда те легли, и не полезут ноги колоть. Убедилась – все готово. Оставалось лезть на одну из дозорных вышек и ждать атаки.

Проходит час, другой. Ночные краски сгущаются, понемногу превращаясь из ярких в мрачные, когда Луна, пособница саксонская, прячется за холмом. Но саксы показываются. Может, догадались, что письмо перехвачено? И ударят утром, по невыспавшимся?

– Пора?

Граф Окта. Кони, впряженные в колесницу, и те фыркают тихо, соблюдая тайну. Предпоследняя команда, которую следует отдать шепотом.

– Выступай. На тебя очень надеюсь. Если они не полезут ночью, то, что ты выбрался из лагеря, станет главным моим достижением на сегодня.

– Не беспокойся. Когда в Роксетере ковали наконечники стрел, там знали, что пользоваться ими буду я. По крайней мере, большими. И сестру твою сберегу.

Ушел. Интересно, как он Эйру опекать собирается? Ее и все пять колесниц, что все еще на ходу. Все‑таки как судно назовешь, так оно и поплывет. Две из семи «Пантер» сломались на переходе в полторы сотни километров. Без боя. Кажется, пора пересматривать конструкцию. Чтоб получился «Т‑34‑85». Или хоть «Шерман». А заодно придумать применение для трехосной рессорной повозки, помимо обозного. В Рождественскую битву только обоз и спас! А если сделать на основе таких колесниц специализированные подвижные укрепления?

Тут и выяснилось – просто взять и представить вещь у Немайн не получается! Клирик, если нужно, видел чертежи в голове, а ей нужна картинка перед глазами. Иначе образы путаются и сливаются, рождая невнятных чудовищ. Сида принялась вспоминать задачки из полузабытого курса начертательной геометрии, но проявить перед глазами абстрактные линии не получилось. Зато, взяв за пример один из окрестных холмов, удалось мысленно дорисовать простые сечения плоскостями… И тут абстрактная линия взбухла вражескими воинами. Саксы все‑таки начали атаку.