Шопенгауэр - Быховский Бернард Эммануилович - Страница 16

После этого со всей ясностью раскрывается идеалистическая сущность его приведенной выше псевдоматериалистической формулы о зависимости от мозга познающего сознания: „Воля в противоположность интеллекту (курсив мой. — Б. Б.), не есть функция тела, а, наоборот, тело — ее функция“ (5, II, 213). Свойства воли в отличие от свойств чувственности и рассудка не зависят, согласно Шопенгауэру, ни от какого органа, ибо самый мозг, порождающий представления, лишь „объективация воли“. „Тело — это только сама воплощенная (т. е. созерцаемая в мозговых функциях, времени, пространства и причинности) воля“ (там же, 267). По отношению к воле интеллект как функция мозга играет лишь опосредствующую роль. И если „интеллект, как простая функция мозга, погибает вместе с телом, совсем не такова участь воли“ (там же, 274). И если весь объективный мир, вся природа „на самом деле представляет собою не что иное, как известное движение или состояние некоторого студенистого вещества в черепе“ (там же, 276), то „сам по себе и вне представления, и мозг, как и все другое, это — воля“ (там же, 277).

Толкование Шопенгауэром психофизической проблемы — убедительное доказательство того, что его претензия на преодоление „односторонности“ как материализма, так и идеализма не что иное, как переход от одной формы последовательного идеализма к другой его форме — от рационализма к волюнтаризму и вместе с тем от идеализма субъективного к объективному идеализму, для которого воля не есть представление и не зависит ни от рассудка, ни от сознания вообще. Речь может идти не о том, к какому лагерю в философии принадлежит учение Шопенгауэра, а только о том, какова форма его идеализма и каково ее место внутри этого лагеря.

Исходным пунктом философского построения Шопенгауэра является субъективный идеализм. „Правильной исходной точкой для философии по существу и необходимо должна быть точка зрения субъективная, т. е. идеалистическая, подобно тому, как противоположная точка, исходящая от объективного, ведет к материализму“ (5, II, 501). Реалистическое миропонимание ложно принимает на основе представлений за объективную реальность то, что в действительности есть не что иное, как субъективно обусловленный мир явлений нашего сознания.

Но истинная философия, утверждает Шопенгауэр, осознав это, не довольствуется отрицанием реалистической иллюзии, не смиряется перед беспомощностью представлений. „Философия представляет собою, в сущности говоря, стремление познать сквозь завесу представления то, что не есть представление…“ (5, IV, 383). Но из явлений невозможно объяснить то, что находится за ними. „Не вещь в себе надо объяснять из явления… а, наоборот, явление из вещи в себе“ (там же, 556). Как же это сделать? Прозреть на основе интуиции, что то, что не есть представление, находится и в нас самих и доступно нам непосредственно, не нуждаясь в представлениях, иначе мы сами были бы не более как представлением. Но мы для себя не только представление и не только представляющее. В нашем хотении мы обретаем самосознание воли как вещи в себе. Завеса представления не затемняет наше сознание. Мы переходим порог непознаваемого. Мы вступаем в сферу вещей в себе, и она оказывается миром воли. Тогда, за порогом мира представлений, мы делаем следующий шаг: „Ты из себя должен понять природу (gnodi sauton — познай самого себя), а не себя из природы. Это мой революционный принцип“ (5, IV, 556). Таким образом, переход от субъективного идеализма к объективно-идеалистическому миропониманию совершается при посредстве самосознания, путем аналогии всего мироздания с первой постигаемой вещью в себе. „Всю мою философию, — подытоживает свои рассуждения Шопенгауэр, — можно сформулировать в одном выражении: мир — это самопознание воли“ (там же, 557). В самопознании Я первооснова всего сущего, мировая воля, достигает своего самопознания и тем самым философия разрешает неразрешенную всем ее предшествующим развитием задачу — вступает в царство подлинных вещей в себе. „Я, — восклицает Шопенгауэр, взойдя на вершину философии, — приподнял покрывало истины выше, чем кто-либо из смертных до меня“ (там же, 571). Но мир как воля, по отношению к которому моя воля послужила лишь подступом и единичным воплощением, — это мир, понимаемый с позиции объективного идеализма. „Мы же, — заключает Шопенгауэр, — в настоящее время, на своем реалистически-объективном пути, т. е. исходя из объективного мира, как данного, пришли к тому самому результату, которого Кант достиг путем идеалистически-субъективным…“ (5, III, 82). Это даже своего рода абсолютный идеализм. Но в то время как у Гегеля мы имеем дело с самопознанием абсолютной идеи, у Шопенгауэра перед нами самопознание абсолютной воли. „По нашему воззрению весь видимый мир — только объективация, зеркало воли, сопровождающее оную только для ее самопознания“ (6, 276. Курсив мой. — Б. Б.). В человеческом сознании воля может достигнуть самосознания. В конечном счете, гласит лапидарная формула шопенгауэровской „теории отражения“, — „мир только зеркало этой воли“ (6, 367).

Панлогизму противостоит панволюнтаризм, не подчиняющийся закону достаточного основания и тем самым науке логики и научному познанию вообще: „Логические законы и абстрактные понятия, равно как и числа и фигуры, не имеют физического бытия вне нас, и на деле они — чисто субъективного происхождения“ (5, IV, 363).

Мировая воля — это „ядро, оболочкою которого служит природа“ (5, IV, 612), — иррациональна. „Чего же хочет наконец или к чему стремится та воля, которую нам представляют существом в себе самом всего мира?“ — вопрошает Шопенгауэр. Вопрос этот, отвечает он, подобно многим другим неправильно поставленным вопросам, основан на смешении вещи в себе с явлением: уместный по отношению к явлению, он бессмыслен по отношению к вещи в себе. Поскольку только на явление распространяется закон достаточного основания, включающий и закон мотивации, он не применим к воле как вещи в себе. „Истинное философское миросозерцание“, выходящее за пределы явления, не спрашивает: „откуда, куда и зачем“ (6, 284). Воля столь же бесцельна, как и безосновательна.

Каково соотношение объекта и субъекта в этой разновидности идеализма? В хотении в отличие от представления Я выступает перед нами не как объект, а как субъект. Когда оно предстает перед нами как объект, оно превращается из вещи в себе в явление. С одной стороны, утверждается единство познающего субъекта и объекта познания. Субъект есть необходимый коррелят объекта, а всякий объект есть воля, поскольку она стала представлением. С другой стороны, несмотря на тождество субъекта познания с субъектом хотения, „оба эти субъекта, или, выражаясь популярно, голова и сердце, расходятся все более: все более отделяешь свое субъективное ощущение от своего объективного познания“ (6, 259). Те же вещи, предстающие перед нами как объекты, которые не обладают сознанием, существуют в себе, но не для себя, будучи, подобно нам, манифестациями единой мировой воли. Их множественность, как и множественность субъектов, обладающих сознанием, лишь „объективна“, т. е. обусловлена представлением. Ведь множественность единичного предполагает пространство и время, которые являются функцией представления и не присущи вещам в себе.

Шопенгауэра нисколько не смущает эта антиномия единства и множества, общего и отдельного. „Множество вещей в пространстве и времени… не захватывают волю, и она, невзирая на них, остается неделима“. Ибо „множество вообще необходимо обусловлено временем и пространством, вне которых оно немыслимо“ (6, 131). Заимствуя схоластический термин „принцип индивидуации“, Шопенгауэр трактует множество, различие, многообразие вещей как результат „объективации“, привносимой в вещи в себе познанием, наделяющим их пространственным и временным различием. „Все разнообразие видов в природе и все множество индивидуумов принадлежит не самой воле, а только ее объективации и форме последней“ (там же, 159). Множественность требует различия местоположения и последовательности во времени, „где“ и „когда“, т. е. объективации. „Множественность однородного становится возможной только в силу времени и пространства, т. е. форм нашего познания“ (5, II, 278). Сказанное относится ко всему миру как представлению. „Индивидуация — простое явление… Поэтому множественность и различие индивидуумов тоже есть простое явление, т. е. имеется лишь в моем представлении“ (5, IV, 253). Поскольку же речь идет не о представлениях, а о вещах в себе, понятие множественности к ним неприложимо. И хотя мировая воля всюду является во множестве, „но это множество касается не ее, не воли как вещи самой в себе, а только ее явлений“ (там же, 345).