Собачья работа - Романова Галина Львовна - Страница 80

— Ну же, давай! — скомандовал «подорлик». — Превращайся!

— А он может? — подал голос кто-то из шляхты.

— Должен. Солнце восходит!

За деревьями виднелся уже ярко-рыжий, в красноту, край солнечного диска. Свет раннего утра поздней весны заливал все вокруг. Лучи упали сюда, на поляну на склоне холма, и оборотня начало трясти.

Он извивался, выл, хрипел, дергался в судорогах, грыз землю и катался по траве. Его позвоночник порой выгибался так, что слышался хруст костей. А звуки, вырывавшиеся из пасти, походили на самые жуткие крики боли и ужаса, которые мне доводилось слышать. Нет, сама я не пытала пленных, их для этого отводили подальше. Но некоторые кричали так, что и глухой услышал бы. Впрочем, наших людей в плену у врага ожидало то же самое. Я уже рассказывала о своей подруге…

И сейчас я одна из немногих оставалась спокойной, в то время как некоторые гайдуки или шляхтичи помоложе, кому не довелось хлебнуть войны, отворачивались или морщились. Но не презрение и брезгливость, а жалость почему-то ощущалась мною.

— Почему он не превращается? — поинтересовался Тодор. — Может, на него не действует солнце?

— Действует, — уверенно кивнул брат Домагощ. — Иначе его бы так не корежило! А ну-ка…

Примерившись, он внезапно пнул оборотня ногой в живот. Удар вышел мастерский — тот взвизгнул от боли.

— Ага!

Припав на колено, рыцарь ударил его еще раз, куда-то в солнечное сплетение, и когда полузверь выгнулся дугой, внезапно схватил его за челюсть рукой в кольчужной перчатке. Молниеносно засунул между зубами рукоять кинжала, чтобы помешать оборотню сомкнуть зубы, и сунул ему два пальца под язык.

По телу оборотня прошла еще одна судорога. Он скорчился, и «подорлик» едва успел отдернуть руку, как нелюдя вырвало желчью, слизью и еще чем-то, похожим на полупереваренную кровавую кашу.

— Фу! — кое-кто из шляхтичей поспешил отвернуться. А брат Домагощ выругался.

— Он жрал! — воскликнул рыцарь. — Эта паскудная тварь набила свое поганое брюхо! Скотина!

Вскочив, он в ярости принялся пинать все еще корчащегося и блюющего остатками желчи оборотня, стараясь попасть сапогом по ране.

— Что вы делаете? Остановитесь!

Мы с Тодором вместе кинулись на рассвирепевшего «подорлика», оттаскивая его от жертвы.

— Это неблагородно — избивать пленного! — воскликнул рыцарь.

— Много вы понимаете. — Брат Домагощ кипел от гнева и возмущения. — Хотя, где уж вам… Всем известно — если оборотень поест в зверином обличье, он навсегда останется зверем. Особенно если луна идет на убыль. Такой оборотень уже никогда не вернет себе прежний облик. И лишь несколько дней в году — опять-таки в полнолуние — он ненадолго будет становиться человеком. А эта тварь именно так и поступила! Добейте его! Толку от него теперь…

— Но погодите, — подал голос один из шляхтичей, — а как же князь Витолд? Мы же хотели у этого, — он кивнул на пленника, — расспросить…

— Расспрашивай, — кивнул «подорлик». — Если он захочет с тобой разговаривать. Нет, конечно, заговорить он может — через месяц, в следующее полнолуние, когда эта облезлая шкура сползет с него и он ненадолго станет человеком. Но я лично сильно сомневаюсь, что к тому времени он еще будет что-то помнить. Звериное «я» за месяц может полностью вытеснить человеческое!

— Значит, князь Витолд Пустополь, — каким-то новым, чужим голосом промолвил Тодор Хаш, — пропал навсегда?

— Пропал или убит и съеден этой тварью — какая теперь разница? — пожал плечами брат Домагощ. — Возможно, это все, что от него осталось.

Я не принимала участия в разговоре, слушала, присев на корточки перед оборотнем. Избавившись от содержимого желудка, он немного успокоился и задышал ровнее, но все равно было видно, что его терзает боль. От удушья, от яркого солнечного света, от раны, от сапог рыцаря.

Он не обращал внимания на окружающий мир, слишком занятый своей болью, но каким-то образом почувствовал мое присутствие. Взгляд серых глаз вдруг уперся мне в лицо. Взгляд таких знакомых серо-голубых глаз… В них было столько мольбы.

«Добей, Дануська! Добей, чего тебе стоит? Ну, пожалуйста…»

Он умирал и никак не мог умереть, плача уже не от боли, а от страха неизвестности. Мой парень. Тот, кого я встретила там, на войне, с кем служила в одном отряде, кто стал моим первым мужчиной, с кем мы уже начали думать о будущем — вот закончится война, мы приедем ко мне в Брыль, и папа отдаст меня за него замуж.

Он попал под двуручный меч. Кто не видел, тот не знает. Бойцы с такими мечами выступают в первых рядах и просто размахивают ими направо и налево, выкашивая ряды противника как траву. Без затей. Просто, грубо, неотвратимо. Те, кто идут справа и слева от них, просто-напросто добивают упавших. Воинов с двуручниками видно издалека — как правило, это рослые плечистые рыцари-пехотинцы, на голову-две выше остальных. Сразить таких трудно, но почетно — надо лишь изловчиться и поднырнуть под летящее на уровне солнечного сплетения лезвие, оказавшись в «мертвой зоне». Ясь — так его звали — попробовал. Не удалось.

«Добей, Дануська!..»

Его распотрошило так, что даже знакомый с колдовством полковой лекарь отказался к нему подходить. Меч разрезал его тело почти пополам. Просто удивительно, как Ясько еще дышал, распоротый до позвоночника и потерявший столько крови. Наверное, лезвие того двуручника было чем-то смазано, каким-нибудь алхимическим зельем.

«Добей, Дануська…»

Я поцеловала его на прощанье.

«Добей!»

Мне ничего не стоило так поступить. Один удар меча по шее, отделяющий голову от тела — и все кончено. Мне еще не приходилось казнить людей (еще чего не хватало, я все-таки воин, а не палач!), а у тех, с кем сражалась, в руках было оружие, что уравнивало шансы. Так. Надо лишь хорошенько размахнуться и ударить поточнее, чтобы попасть с одного раза, чтобы он не мучился. Но почему он так смотрит, словно узнал? Почему у него серые глаза? Почему кровь запеклась под когтями именно левой передней лапы?

Нет, мне мерещится. Ты — дура, Дайна! Тебе уже голову напекло. Да, у оборотней всегда не собачьи глаза, а сероглазых людей в мире намного больше, чем кареглазых. Правда, я сама с карими глазами, но…

Тихо протянула руку — и шершавый язык коснулся ладони.

«Дануська, добей!»

Добей, чтоб не мучился. Добей, чтоб ушла из тела боль. Добей, ибо иначе его все равно добьют другие.

Меч тихонько пополз из ножен. Оборотень все понял и закрыл-таки свои невероятные серые глаза. Клянусь всем святым, в тот миг в них блеснул человечий разум.

— Эй, ты что делаешь?

Но я уже встала. Осторожно наклонилась, концом меча поддела стягивающую горло зверя петлю…

Он взвился в воздух так, словно сама земля вдруг взорвалась и подбросила поджарое тело к небесам. Кинувшихся наперехват с оружием гайдуков разметало в стороны. Меня саму, как куклу, отбросило на руки Тодора Хаша. От неожиданности тот не удержался на ногах и повалился навзничь. В кои-то веки я упала с удобствами, хотя сочный рыцарский мат, льющийся прямо в ухо, испортил впечатление.

— Взять! — заорал «подорлик».

Гайдуки и шляхта кинулись к оборотню, но тот раскидал их как котят. Рычание, крики, топот — все смешалось… Кто-то упал, сбитый мощным зверем. Кого-то подранили. Брат Домагощ устремился было наперерез, но не тут-то было. Не желая попадать под его меч, оборотень внезапно запрыгнул на одного из шляхтичей, цепляясь когтями за одежду истошно завопившего человека. На миг застыл на его плечах, выгнув спину, как огромный бесхвостый кот, а потом, распластав тело в прыжке, перелетел через ловчую яму и длинными скачками понесся прочь.

— Ах ты, чтоб тебя!

Добавив еще пару крепких фраз, «подорлик» схватил валявшийся на земле арбалет, мигом натянул тетиву, кинув на ложе стрелу, и выстрелил.

— Есть!

Оборотень на бегу поддал задом (болт оцарапал ему ляжку), но скорости не сбавил и через пару мгновений скрылся в чаще леса.