Собачья работа - Романова Галина Львовна - Страница 106

В двух шагах от нас сцепились «орел» и «ястреб». Смотреть на их бой было некогда — сквозь щель забрала я видела только своего противника. Но, судя по долетавшим иногда крикам толпы, дела там шли с переменным успехом.

Тодор вполне использовал свое преимущество — он то наскакивал, то отступал, то принимался ходить кругами, всякий раз осыпая меня ударами. Я еле успевала подставлять щит и обороняться. С каждым разом это становилось делать все труднее. Меч и щит наливались тяжестью. Я боялась не успеть за скачущим туда-сюда противником и в каждом замахе выкладывалась в полную силу. Все-таки он был крепче меня.

Зрители кричали и свистели, явно не слишком довольные моим поведением, но отдельные выкрики разобрать было нельзя. Сквозь шлем, да еще надвинутый на уши подшлемник, гул толпы доносился глухо. Закричи что-нибудь распорядитель — вряд ли услышала бы. Да и некогда было прислушиваться. Я только успевала подставлять щит под меч Тодора и пыталась ударить в ответ.

Пользуясь тем, что мне трудно бегать, рыцарь кружил рядом, как волк возле раненого зверя, то наскакивая, то отступая. Я берегла силы и удобную позицию, надеясь улучить момент для атаки. Моя беда состояла в том, что на войне было некогда учиться высокому искусству поединков. Отец меня натаскивал, но не так строго и тщательно, как учил бы сына, — знал, что женщине не к лицу самой выходить на турниры. За нее это должны делать мужчины. Кто же знал, что однажды мир перевернется и женщина станет защитницей? Во мне не имелось ни капли волчьей крови, но сейчас я почему-то ощущала себя волчицей, сражающейся за своего волка. За того, с кем будет тепло и уютно в логове, за того, кто может стать отцом моих детей…

Удар. Ответный выпад. Еще. Мечи высекли искры. От мощного рубящего удара щит задрожал. Попал по руке? Обошлось. Но плечо онемело. Эх… Вот тебе! Не нравится? Отскакиваешь? Думаешь, я забыла, где сама провела черту? А вот хрен тебе! Не поддамся! Есть только один мужчина, за которым я буду бегать. И это — не ты!

Зрители внезапно разразились такими дикими криками, что они не только проникли сквозь толстый слой защиты, но и заставили опустить оружие и оглянуться в поисках источника звука.

— О нет…

Брат Домагощ стоял на одном колене. И сначала показалось, что он просто зажал под мышкой меч своего противника, но потом я присмотрелась и увидела, что вышедший у него из спины клинок окрашен алым. Коршун застыл над ним, замер с вытянутой вперед правой рукой. «Орел» и «ястреб» смотрели друг на друга. Потом Коршун, отступив, резко выдернул меч из раны, и брат Домагощ, постояв какое-то время, внезапно дернулся всем телом, словно пытался вскочить, но завалился набок. Кровь хлынула у него изо рта, тело несколько раз дрогнуло.

Зрители опять заорали. И этот крик придал нам с Тодором сил. Очертя голову, мы кинулись друг на друга.

Я все-таки не потеряла разума, памятуя о том, что у меня всего одна нога. Атаковав Тодора, отступила назад. Рыцарь отскочил слишком далеко, разорвал дистанцию, но, сообразив, что я не собираюсь его преследовать, опять бросился в атаку.

Останься я на месте, все бы закончилось. Но я рискнула и сделала шаг.

Опершись на протез и перенеся на него тяжесть тела, крутанулась на месте, сливая по щиту меч противника. Разогнавшийся Тодор «провалился», и я, воспользовавшись ошибкой противника, ударила его не по щиту, а в бок.

— Бей! — ворвался в уши отчаянный женский крик. Кто кричал? Ведь не мать Любана? И кому?

Тодор пошатнулся от удара, но устоял. Не дав противнику времени, кинулась на него.

Мой первый удар пришелся по ногам, под щит, и противник споткнулся, теряя равновесие.

Наверное, надо было дать ему время выпрямиться, встать в позицию. Наверное, стоило отступить и подождать, пока он повернется лицом и покажет, что готов сражаться. В конце концов, стоило вести себя по-рыцарски — ибо как-то все же проходят эти поединки. Но я не была рыцарем. Опоясанным по закону — да, но по духу — нет. Я прошла всю войну и в душе осталась пехотой, которой недоступно высокое искусство поединков. В гуще схватки нет времени полчаса расправляться с одним противником, пытаясь многочисленными ударами прощупать брешь в его обороне и играя в благородство. Там бьешь, не глядя, кого и куда, — лишь бы отличить своих от чужих. Кругом падают люди, а ты рвешься вперед, рубишь, колешь, режешь и не смотришь. В настоящем бою не до рыцарства, там ты один против всех, и главной целью становится выживание.

В общем, я ударила еще раз. И еще — пока Тодор не нашел в себе сил и не выпрямился, закрываясь щитом. Ударила, как в настоящем бою: лишь бы добить врага, пока он тебя не убил. Третий удар пришелся уже по упавшему телу. А четвертого не понадобилось.

Уронив руки со ставшими вдруг неимоверно тяжелыми мечом и щитом, отступила на шаг. Правая нога зацепилась за что-то, подломилась, но чужое плечо весьма кстати оказалось сзади, не дало упасть. Оглянулась на людей, сидевших на помосте. Они повскакали на ноги, чтобы лучше видеть два тела и двух победителей.

— Божий суд свершился, — прокричал, перекрывая гул и вопли толпы, пан Вышонец. — Боги сказали свое слово и очистили князя Витолда Пустополя от всех обвинений…

И только тогда на меня, как ураган, обрушились гул и шум зрителей. Люди вопили, визжали, топали ногами, кричали что-то на разные голоса. Я разжала сведенные судорогой пальцы, выпустив из рук щит…

— Сы-ы-ын!

Стон, полный боли и ненависти, прокатился над человеческим морем. Генрих Хаш, не помня себя от горя и злости, очертя голову кинулся с помоста вниз. Не тратя времени на то, чтобы сбежать по ступенькам, он просто спрыгнул наземь и кинулся ко мне, на ходу обнажая меч.

— Стойте! — успел выкрикнуть дознаватель.

Зря он это сделал. На нем не было даже тонкой кольчуги. А я еще не успела выпустить из руки меч. И действовала не раздумывая.

Первый удар Генриха Хаша стал последним. Увернувшись от летящего в голову клинка, ударила в ответ. Меч рассек куртку, рубашку под нею, плечо до самой груди. И еще одно тело упало к моим ногам, заливая кровью утоптанную землю. Старый рыцарь с усилием повернул голову, дернулся, пытаясь привстать.

— Что… ты… — выдохнул он и затих.

ГЛАВА 21

Остальное помню плохо. Как Коршун помогал снять шлем, ибо руки тряслись от волнения так, что пальцы никак не могли найти застежку. Как пан Вышонец громко объявлял победителя и заодно оглашал решение суда о том, что все обвинения с князя Витолда сняты, а погибшие сами виноваты, ибо пошли против божьих законов. И как меня под руки вели на помост, потому что ноги подкашивались от волнения. И как бледный, с подозрительно блестящими глазами Витолд, обнял меня и долго не отпускал. И как «орлы» просили подписать какие-то бумаги, а Коршун, ругаясь сквозь зубы, хватался за меч при каждом резком движении. Как уносили тела погибших и что-то у меня спрашивали — как выяснилось потом, доспехи и оружие побежденных забирал себе победитель, вот «орлы» и пожелали выяснить, не придется ли делиться дорогой броней с каким-то недощипанным «ястребом». По-моему, они были только рады, когда я отмахнулась со словами: «Делайте что хотите!» И как неожиданно выяснилось, что это еще не конец — оказывается, победителю надлежало провести на месте битвы еще несколько часов, до заката, на тот случай, если найдется мститель, готовый бросить вызов и заступиться за честь убитых. По глазам некоторых шляхтичей можно было прочесть жгучее желание надавать бабе по шее, но мой «оруженосец» не отходил от ристалища ни на шаг, а связываться с «ястребом», у всех на глазах заклевавшим «орла», дураков не нашлось. Кроме того, все видели, к чему привел порыв милсдаря Генриха Хаша, который вроде бы и мог вызвать меня на бой. И вызвал — и поплатился за это.

Единственным, от кого я приняла бы вызов, — то есть единственным, кто мог бы это сделать по обычаю, был пан Матиуш Пустополь. Как родственник Хашам, он не должен был оставаться в стороне. А как вероятный следующий князь Пустополь — тем более. Но вызова от него так и не последовало. Видимо, рука и сердце княжны Ярославы Клевеньской показались ему более желанными, чем восстановление справедливости.