Пепел удачи - Политов Дмитрий Валерьевич - Страница 15

– Ну, слава богу, очнулся! Ну и напугал же ты меня, сынок, – стоял-стоял, и вдруг на пол бух, и готов – лежит и не дышит почти! – неловко проговорил Надежин. – Ты уж прости меня, Егор, за дурную весть…

И Звонарев с ужасом вспомнил все, что он услышал, прежде чем потерял сознание. Все, что хотел бы забыть как дурной сон! Глаза предательски защипало, а очертания предметов вдруг стали расплывчатыми. Он отвернулся, уткнулся лицом в мягкую обивку кресла и тяжело заплакал.

Надежин стоял возле него и грустно смотрел на то, как вздрагивают под форменным кителем острые, мальчишеские лопатки. «Совсем ведь пацан еще. Ему же вроде двадцать два или двадцать три только недавно минуло?.. А уже столько довелось хлебнуть – один из ветеранов! – с тоской думал он. – Эх, война! Как же быстро она добирается до ребятишек… Погоди-ка, а сам-то – мне ж недавно только тридцать семь стукнуло – а для всех уже словно глубокий старик!..»

– Прости, Егор, – глухо проронил каперанг, отворачиваясь, – прости, что принес тебе дурную весть. Но лучше уж от меня тебе это было услышать, чем от кого-нибудь чужого – кто не преминул бы твоим шоком воспользоваться. А таких сейчас, судя по всему, много найдется. Постарайся меня услышать, хорошо? – Надежин дождался, когда юноша перестанет всхлипывать и повернется к нему покрасневшим и слегка опухшим лицом, и продолжил: – Дело в том, что история с твоими родителями нынче событие не единичное. Пока мы сражались на передовой, в Империи стали завязываться в очень дурно пахнущий клубок такие дела, что с наскоку и не поймешь, откуда они берутся и кто за всем этим стоит. Можно только догадываться, что без поддержки в самых высших эшелонах власти не обошлось. Я не могу рассказать тебе подробности – уж извини! – но скажу только, что на всех, кто при старом Императоре имел хоть какой-нибудь, даже самый небольшой политический вес, развернута настоящая охота. Причем в ход идут самые грязные средства – провокации, доносы, сфальсифицированные улики. Метода одна: обвинение, арест, отправка на Церебрус – в какой-то сверхсекретный следственный изолятор, – а дальше… дальше тишина! Пока еще ни одного суда не было – ни открытого, ни закрытого, – это я совершенно точно знаю. И журналюгам кто-то очень влиятельный внушительный такой замок на роток повесил – молчат, словно ничего особенного и не происходит. Будто все в порядке, словно так и должно быть, представляешь?! Нет, в самом начале кто-то попытался в новостях репортажик выпустить, так этот информканал жандармы совместно с полицией так быстро и качественно буквально в блин раскатали, что теперь никто и пикнуть на сей счет не смеет!

– Но… Император… – несмело прошептал потрясенный услышанным Егор.

– Император! – хмыкнул Надежин. – Император мило улыбается дамам на приемах, торжественно прикалывает ордена на грудь отличившимся в боях офицерам и солдатам, гневно обличает в регулярных межпланетных обращениях к нации проклятых «демократов», погрязших во всех мыслимых и немыслимых грехах, разбивает бутылки с шампанским о борт новеньких кораблей, сходящих со стапелей… в общем, ведет тот образ жизни, который всем давно знаком и привычен. А что он думает о происходящих репрессиях – сие тайна великая есть! Мне при всей моей информированности так и не удалось выяснить, насколько он вообще в курсе этих трагических событий… – Каперанг замолчал, подошел к столу, плеснул в небольшие серебряные стопки темно-рубинового, остро пахнувшего дорогим ароматом вина из высокой узкой бутыли и протянул одну из стопок Звонареву.

– Погодите, – встрепенулся Егор, проглотив махом содержимое своего стаканчика, совершенно не почувствовав при этом вкуса выпитого, – но вы сказали, что всех обвиняемых перевозят на Церебрус – почему же моих… – его горло вновь перехватил спазм.

– Ты хочешь спросить, почему в таком случае твоего отца расстреляли? – грустно усмехнулся Надежин. – Объясняю: когда стало известно, что в систему вошли сразу несколько «незабудок» и на Лазарусе началась, чего уж там скрывать, откровенная паника, кто-то отдал приказ о немедленной казни всех проходящих по делам о государственной измене. То ли решили не заморачиваться с эвакуацией подследственных, то ли испугались, что они могут оказаться на свободе… в общем, темная история…

Звонарев ошеломленно молчал. У него в голове никак не укладывался тот факт, что, пока он летел на перехват чужакам, а после сражался с кораблями-диверсантами Демократического Союза, не жалея себя и защищая всех обитателей Лазаруса, какая-то мразь, засевшая на планете, решила покончить с его близкими! Выходит, что он сам и все его товарищи, сражаясь и умирая, дали палачам время хладнокровно уничтожить невинных людей – Егор упрямо отказывался даже в мыслях считать их виновными. Воистину жизнь выкидывает порой такие коленца, что в них даже при всем старании просто невозможно поверить!

– Другое дело, – негромко проговорил Александр Макарович, задумчиво разглядывая тонкий узор на своем стаканчике, – что, насколько я знаю, казнить успели не всех. – Звонарев вскинулся и с надеждой уставился на командира. – И вроде бы в числе уцелевших твоя мама, Егор! Я, естественно, направил соответствующий запрос нескольким знающим людям, чтобы они все проверили и перепроверили еще раз, и, надеюсь, скоро мы будем знать это совершенно точно. Причем я попросил не пересылать мне сообщение сюда – после разговора я обнаружил, что «Московит» находится под, гм, присмотром!.. Взгляни, – Надежин подошел к выносному терминалу и развернул перед капитан-лейтенантом голоэкран. Умная техника со всей возможной четкостью представила им картинку парящего над планетой крейсера в сопровождении корабля-наблюдателя. Венчики его антенн лениво вращались с кажущейся небрежностью, но Звонарев примерно представлял – все же это был не совсем его профиль, – что сейчас все их линии связи находятся под самым пристальным контролем, и мощнейшие компьютеры готовы взломать даже закрытые сообщения, которые могут быть отправлены с борта крейсера по каналам как ближней, так и дальней связи.

А чтобы ни у кого на борту «Московита» не возникло искушение шугануть назойливого попутчика, рядом с серым шаром наблюдателя грозно ощетинились открытыми и изготовленными к бою орудийными и ракетными портами два фрегата ПКО.

– Они, видимо, засекли мою передачу и решили продемонстрировать свою силу, – невесело улыбнулся Надежин. – Так что рисковать мы не будем. Сделаем так: я выпишу тебе командировочные документы – основание придумай поубедительнее, – а на Лазарусе встретишься с нужным человечком, и он обрисует тебе ситуацию в деталях. Разумеется, когда он сообщит мне о том, что располагает необходимыми сведениями.

– Но ведь его засекут? – удивился Егор.

Каперанг в ответ хищно усмехнулся.

– Ты же не думаешь, что я настолько глуп, чтобы обсуждать такие вопросы в открытую? А с моим личным кодом им придется повозиться долго! Да и если они его взломают, я всегда привык говорить иносказательно, и за внешне невинными фразами только понимающий, о чем идет речь, человек сможет разобрать двойное дно. Подумаешь, богатый офицер обменивается информацией со своими биржевыми маклерами – что здесь такого? Имею я, в конце концов, право на конфиденциальность своих финансовых дел или нет, как ты считаешь? – Дождавшись согласного кивка Егора, Надежин довольно осклабился. – То-то! Так что сейчас отправляйся к себе, отдыхай и готовься помаленьку – я думаю, что к завтрашнему утру дело сдвинется с мертвой точки. Ни с кем пока не откровенничай, держи рот на замке. Вполне может такое случиться, что у нас на корабле пара-тройка «крыс» работает на жандармов – я сейчас предпочитаю перебдеть, чем наоборот… Да, и не вздумай раскисать, капитан-лейтенант! Все понимаю, но ты сейчас должен быть в форме – чего бы это ни стоило! Договорились? – В голосе командира громыхнул металл, и Звонарев торопливо вскочил, вытянулся по стойке «смирно» и преданно выдохнул:

– Есть не раскисать, господин капитан первого ранга!.. В принципе, особого повода для командировки искать не нужно: я все равно собирался вниз, чтобы навестить семьи моих подчиненных – тех, что погибли в последнем бою. Вы же знаете, это традиция.