Чужой в стране чужих (Чужак в стране чужой) (Чужак в чужой стране) (Другой перевод) - Хайнлайн Роберт Энсон - Страница 75

Поздним вечером в четверг Майк пробудился, и мгновенно вся четверка была к его услугам… «прахом под колесами его колесницы». Девушки вновь стали обслуживать Джубала, поэтому он, оценив вернувшееся счастье, не стал предпринимать ничего радикального. Хотя у него и появилась мыслишка, что если бы он начал рыпаться, Майк мог бы упятерить их жалование с помощью почтовой открытки Дугласу…

С возвращением домашнего покоя Джубал перестал обращать внимание на то, кем управлялось его королевство. Обеды подавались вовремя и были вкуснее, чем всегда. Когда он кричал: «Ко мне!», являющаяся на призыв девушка буквально лучилась счастьем и делала все так, как надо.

Помимо прочего с Майком произошли интересные перемены. До этой недели Майк был послушен, но в целом его поведение Джубал классифицировал как некоторую форму неврастении. Теперь же он был настолько уверен в себе, что Джубал назвал бы это самоуверенностью, не будь Майк неизменно вежлив и внимателен к другим.

Он принимал почтение девушек как нечто естественное, он теперь казался старше своего возраста, голос его окреп, он говорил не с робостью, но с силой. Джубал решил, что Майк наконец присоединился к человеческой расе. Пациента можно было выписывать.

За исключением (напомнил себе Джубал) одного: Майк до сих пор ни разу не смеялся. Он мог улыбнуться шутке и иногда даже не просил разъяснить ее. Майк бывал радостен, даже весел — но никогда не смеялся.

Джубал решил, что это не так уж важно. Пациент был здоров рассудком и телом — и был человеком. Всего несколько недель… назад Джубал был совсем не уверен в успехе. Он был слишком осторожен, чтобы давать какие-либо гарантии.

Начиная с первых дней их встречи Джубал твердил Майку, что он здесь желанный гость… но советовал выйти и посмотреть мир, как только он будет в состоянии это сделать. Джубал вроде бы не должен был удивиться, когда однажды за завтраком Майк объявил, что уходит. Но он был удивлен и, к удивлению своему, расстроен.

Он скрыл это, спросив с деланным безразличием:

— Вот как? И когда же?

— Мы уходим сегодня.

— Хм. Множественное число. Значит, теперь мы с Ларри и Дюком будем сами себе готовить?

— Мы говорили об этом, — ответил Майк. — Мне очень нужен кто-нибудь, Джубал. Я еще не очень хорошо знаю, как люди делают некоторые вещи, и допускаю ошибки. Я хотел уйти с Джил, потому что она собирается продолжать учить марсианский. Но если тебе трудно отпустить кого-то из девушек, это могут быть Дюк или Ларри.

— Я имею право голоса?

— Джубал, ты должен решать. Мы знаем это.

«Сынок, сейчас ты сказал, наверное, первую в жизни ложь».

— Сомневаюсь, что я удержу даже Дюка, если ты позовешь его. Я думаю, пусть это будет Джил. Но слушайте, ребята… Этот дом — ваш.

— Мы знаем это, Джубал. Мы вернемся. И снова разделим воду:

— Обязательно, сынок.

— Да, Отец.

— Что?

— Джубал, в марсианском нет слова «отец». Но позднее я грокнул, что ты мой отец. И отец Джил.

Джубал взглянул на Джил.

— Мм… Я грокнул. Что ж, позаботьтесь о себе, ребята.

— Да. Идем, Джил.

Они ушли раньше, чем он поднялся из-за стола

Глава 26

Это был самый обычный карнавал: карусели, леденцы на нитках, незатейливые балаганы, освобождающие простаков от долларов. Лекция на сексуальную тему, учитывающая местные взгляды, основывающаяся на взглядах Дарвина, позирующие девушки, чьи одежды вызвали порицание со стороны местных законников. Бесстрашный Фентоп, делающий Смертельный Прыжок перед притихшей публикой. Здесь не было менталиста,[25] зато был фокусник; не было бородатой женщины, зато был полумужчина-полуженщина; не было шпагоглотателя, зато был глотатель огня; не было татуированного мужчины, но была татуированная женщина, которая заодно была заклинательницей змей и под занавес выходила «абсолютно голая!.. одетая лишь в живую, экзотически разрисованную кожу!» Любой, кто нашел бы хоть один квадратный дюйм нетатуированной кожи ниже шеи, мог получить двадцать долларов.

Приз оставался невостребованным. Миссис Пайвонски позировала, одетая в живую плоть — свою собственную и четырнадцатифутового удава) которого она звала Лапушкой, причем змея обвивала ее столь продуманно, что даже пастырский совет не мог придраться. В качестве еще одной защитной меры (для удава), во время выступления она стояла на стуле внутри невысокого брезентового заграждения на манер детского манежа, по которому ползала дюжина кобр. Кроме того, освещение было не особенно ярким. Но обещание миссис Пайвонски было честным. Ее муж, до того как умереть, владел небольшой татуировочной студией в Сан-Педро.

Когда с заказчиками было туго, они татуировали друг друга. Наконец она с ног до шеи превратилась в сплошное произведение искусства. Миссис Пайвонски гордилась тем, что является самой разрисованной женщиной в мире и что расписал ее величайший в мире художник — таково было ее искреннее мнение о покойном муже.

Патриция Пайвонски вращалась среди закоренелых грешников без вреда для себя. Они с мужем были обращены самим Фостером. Где бы она ни была, она непременно посещала ближайшую Церковь Нового Откровения. Она с величайшей радостью сбрасывала с себя одежду во время представления, ибо была одета в веру, будто является холстом гениальной религиозной картины, какой не найти ни в музеях, ни в соборах. Когда они с Джорджем увидели Свет, на Патриции оставалось не более трех квадратных футов нетронутой кожи. Ко времени смерти мужа на ней была изображена вся жизнь Фостера от младенческой колыбели, над которой парили ангелы, до славного дня, когда он занял уготованное ему место.

К сожалению, большая часть этой священной истории была скрыта от людских глаз. Но она могла демонстрировать ее на закрытых собраниях Счастливых — в церквях, которые посещала (если пастырь просил об этом, а это бывало почти всегда). Она не способна была проповедовать, не имела музыкального слуха, чтобы петь, никогда не отваживалась произнести речь… зато она была живым свидетельством священного света.

Ее выход был предпоследним. Еще оставалось время убрать фотографии, пройти за кулисы и приготовиться к выступлению. На сцене выступал фокусник.

Доктор Аполло взял стальные кольца и предложил желающим убедиться, что они сплошные. Затем попросил держать кольца так чтобы они касались одно другого, и тронул их своей палочкой. Кольца образовали цепь. Он положил палочку на воздух, принял от ассистентки корзинку яиц и стал жонглировать полудюжиной. Его манипуляции не привлекли большого внимания — все взгляды были прикованы к ассистентке. На ней было больше одежды, чем на девочках из шоу, однако вряд ли где-нибудь у нее можно было найти татуировку. Зрители и не заметили, как вместо шести яиц стало пять, затем четыре… три, два… Под конец доктор Аполло подбрасывал в воздух единственное яйцо.

Сказав: «Яиц с каждым годом все меньше и меньше», — он кинул яйцо в зал и повернулся спиной к толпе. Никто не заметил, что яйцо исчезло, ни в кого не попав.

Доктор Аполло пригласил на сцену мальчугана.

— Сынок, я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я не настоящий волшебник. На тебе за это доллар.

Он достал бумажный доллар, но тот исчез прежде, чем мальчик протянул руку…

— Ax, как нехорошо! Я дам тебе другой. Держи! И беги-ка быстрей домой — тебе давно пора спать.

Парнишка бросился бегом со сцены, сжимая монету. Фокусник повернулся к ассистентке.

— Мадам Мерлин, что, мы будем сейчас делать?

Она что-то прошептала ему на ухо. Он покачают головой:

— Ну не здесь же перед всеми.

Она снова что-то шепнула ему. Фокусник вздохнул.

— Друзья, мадам Мерлин хочет в постель. Кто из джентльменов поможет ей?

Он удивленно взглянул на ринувшуюся толпу.

— О, не столько сразу! Кто-нибудь служил в армии?

Добровольцев было все еще слишком много. Доктор Аполло отобрал двоих и попросил: