Валькирия - Семенова Мария Васильевна - Страница 63

Пустой курган был ещё не вполне по виду курганом, простой насыпью в рост человека. На её-то плоской, травой поросшей вершине построили домовину: двускатный маленький домик с дощатыми лёгкими стенами, приподнятый на угловых пеньках, чтоб лучше горел. Покрыли белой берёстой. Обложат соломой и хворостом, уронят искру огня – выше сосен взовьётся невыносимое, последнее пламя…

Датчане разглядывали забрало крепости и всё угадывали, на котором столбе повиснет чья голова. Самый высокий без разговоров отвели вождю Асгейру. Другие столбы запальчиво делили между собой. Потом вспоминали, из-за чего спор, и вновь хохотали. Их ни разу не покормили: ещё не хватало делить хлеб с врагом, назначенным смерти. Они не жаловались на голод. Тем более что и мы, сидевшие на берегу, так же точно постились, и в крепость никто из нас не ходил.

– В Вальхалле, я слышал, всяк вечер закалывают славного кабана по имени Сэхримнир, – баял Хаук мальчишкам. – Его варят в закопчённом котле и на пиру запивают пивом и мёдом. А утром кабан снова цел и снова бежит искать желудей.

Вальхалла – это были их небеса.

Наконец, когда пришло время, их вытолкали с корабля и повели. Они сразу поняли, куда и зачем, и не было конца глумотворству над нами и над вождём.

Пепельноволосый Хаук всё шевелил за спиною надёжно связанными руками:

– Уж так боится ваш хёвдинг, кабы мы не испортили ему торжество.

Блуд только велел ему побыстрей переставлять ноги:

– За воеводу не беспокойся, тебя-то он не боится. Лучше припомни, кто из тебя чуть кишки не вышиб в бою. А пут решим, ведь позабудете, кто у кого нынче в гостях.

Я тоже там шла, но не из любопытства и не потому, что хотела ещё напоследок взглянуть на красивого Хаука. Просто вождь приказал нам, кметям молодшим, свести датчан на поляну. Я и шагала плечо в плечо с побратимом, оружная таким же копьём, вот только вряд ли я стану кого-нибудь поторапливать, как новогородец, отточенным остриём… хотя знай твердила себе, что след бы.

Я не видела, как готовили могилу для Славомира. Все эти дни я редко покидала Велету и малышей. Корелинка Огой себя оказала толковой и расторопной помощницей, но даже при ней я совсем сбилась бы с ног, если бы не жена Третьяка. До меня не сразу дошло, что они там теперь считали себя почти роднёй воеводе, а стало быть, и Велете. Мать Голубы помнить не помнила ни Коровьей Смерти, ни приготовленных для меня горячих гвоздей, была рада возиться. Ладно. Мы с Блудом не говорливы. Пускай храбрый Некрас сам болтает, если не дорога голова.

Он был здесь, Некрас, хотя и стоял, конечно, не между кметями, как ему бы хотелось, – опричь, ничей человек, ни с нашими, ни с деревней. Голуба поглядывала на него из-за отцовской спины. Или мне так показалось. Очень могло быть, что и показалось, там без Некраса нашлось бы на кого посмотреть. Злая весть, летящая быстро, собрала столько народу, сколько я от веку вместе не видела. Из-за озёр, из-за лесов явились хмурые парни, всю зиму ревниво ссорившиеся с варягами. Каждый точил зуб на Славомира, девичьего любимца, каждый жарко мечтал наставить ему синяков. Каждый пришёл ныне с подарком.

Притихнув за их широкими спинами, утирали наплаканные глаза красавицы девки. Не придётся им больше друг дружку щипать со злым вывертом, трепать шёлковые косы из-за пригожего, могучего телом брата вождя!

Я вмиг разглядела, что не было на поляне дохлого жеребца и четырёх вколоченных свай. По совести молвить, мешали-таки они мне спать по ночам. Не самое радостное дело смотреть, как горит живой человек. Даже датчанин. Так ли бы радовалась, шевельнулся внутри кто-то другой, люби я Славомира? Или просто не получилось и уж не получится из меня толкового кметя, глупая девка она и есть глупая девка, велит воевода вынуть честные мечи и рубить головы пленникам, хорошо если не допрежь того руки и ноги, ведь не смогу. В бою как-то управилась, теперь не смогу.

В домовину вносили горшочки с едой и сладким питьём, прямо на хворост валили, складывали милодары: новые лыжи, смазанные, никакому лосю не убежать, пышную бобровую шапку, узорчатые, хоть на свадьбу, рубахи льняного браного полотна, шились-то поди с мечтами, в сокрытье от строгого материнского глаза… Славомир как бы смотрел на всё это с саней, на которых его сюда привезли. Таких богатых убранств не было у него на земле, сгодятся в дальних лугах, у кроны вечного Древа.

В сторонке готовили кашу для поминального пира, которым и будет кончен наш пост. Мне б отказываться от еды, морить себя голодом, как то в баснях бывало… упрямая жизнь и тут нагло брала своё: долетел сочный запах еды – в пустом брюхе немедля громко запело.

Никогда-то не получалось у меня что должно, чего ждали бы люди…

Пленные викинги не казали виду, но про себя наверняка гадали, не пожелает ли вендский хёвдинг полить их кровью костёр. Не пир же пировать их сюда привели. Вот и оружие, взятое в битве, было принесено и кучей брошено у ограждающих валунов… Нет. Их повели не к домовине, а в дальний угол поляны и там велели сидеть. Не хотела бы я сидеть связанной на траве и беспомощно ждать, как выпало им.

– По крайней мере, это не костёр труса, – сказал Хаук словно бы про себя, но так, чтоб слыхали оба сопливых. Блуд велел ему замолчать, пригрозил острым копьём. Хаук презрительно скривил губы при виде копья, но замолчал. Может быть, потому, что действительно хоронили не труса.

Вождь поднял на руки брата и сам внёс в домовину… Легко ли было ему вновь выйти назад из смертного дома, остаться уже навек сиротой! Он вышел и притворил дверь. И встал на колени – добыть живого огня, истереть одну о другую две высохшие деревяшки. Пока я раздумывала, какое это тяжкое дело, под пальцами воеводы явился тонкий дымок. Сейчас взовьётся огонь и пожрёт, обратит в тонкий прах домовину со всем, что там внутри. Бедный мой разум по-прежнему отказывался понять, что внутри лежал Славомир, и ему не подняться, не встать, потягиваясь и улыбаясь, от этого сна, не выбраться из смерти назад. Вот так бросаются в погребальное пламя, безумно надеясь всё-таки разбудить, успеть за руку вывести обратно к живым…

Трескуче вспыхнул сушняк, опалил бешеным жаром. Вождь не сразу отпрянул, меня обдало ужасом, на миг поблазнилось – там и останется. Минуло. Он поднялся и спрыгнул с насыпи вниз. И поджёг ещё краду – увитую соломой изгородь у могилы, чтобы замкнулся огненный круг и спрятал от наших простых глаз растворённые двери мёртвой страны, куда вступал Славомир.

Солнце клонилось к закату, когда костёр прогорел. Ещё далеко было до темноты, но угли кострища рдели ярко, не как среди дня, в полном свету. Вот наконец перестали взлетать синеватые свистящие язычки, и залили водою и квасом багрово пышущее пятно, и на курган ступил воевода. Собрал пепел брата в глиняную посудину. Утвердил её. И начали стаскивать землю: воины на широких щитах, парни шапками, девки горстьми, а кто и в подоле. Постепенно земля приняла посудину с пеплом, укрыла шуршавшие головни. Когда насыпь выросла ещё на аршин, её стали утаптывать. Будет тризна в честь Славомира. Кое-где из-под топчущих ног пробивались дымные струйки.

– Потешу тебя, побратим… – сказал воевода. В руках у него была Спата без ножен, и я видела, как всем телом напрягся опутанный верёвками Асгейр, ибо варяг смотрел на него. Не хотела бы я сидеть связанная перед кем-нибудь хотя издали похожим на воеводу. Асгейр как мог выпрямился, поднял кудлатую голову. Не самым удачливым хёвдингом его назовут, но тем, кто за ним шёл, не надо будет стыдиться.

Воевода страшно осунулся за эти несколько дней, близкое пламя дочерна закоптило лицо, и от этого казалось, что волосы и глаза совсем побелели. Налипшая глина чешуйками опадала с кожаных штанов, засохших от жара, с сапог в серой золе. У него волдыри были на руках. Концом Спаты он указал Блуду на Асгейра:

– Развяжи…

И кивнул поднявшемуся викингу на груду оружия: