Валькирия - Семенова Мария Васильевна - Страница 36

Обычно отроки ночевали здесь по двое-трое. Я сидела одна. Да. Никак у меня что-то не получалось быть – мы. Получалось: все остальные – и я. Отовсюду торчала сухим сучком из бревна.

Я поудобней устроилась у стены, вздохнула и упёрлась подбородком в сомкнутые колени. Зябла спина, в животе сосало, потому что повечерять не пришлось. Вот краюшку бы хлеба с толстой сметаной, да на правый бочок, да чтобы Молчан свернулся тёплым клубком… Может, он теперь зайца нёс в логово, верной волчице, глупым щенятам…

Кто бы погладил меня по головке, кто бы сказал: будет всё хорошо. Малые дети любят слушать страшную баснь, прижимаясь к надёжному и большому, способному защитить… А вот когда страшно не в басни, а наяву, и не к кому припасть, не за кем спрятаться…

Я закрыла глаза и постепенно сползла в зыбкий, не сулящий отдыха полусон, когда сам толком не ведаешь, спишь или живёшь. Я шла на лыжах домой, и наполненный кузов привычно оттягивал плечи, а вокруг уходили в звёздное ночное небо ели, заметённые по колена. Я шла, а впереди становилось светлей и светлей, и вот уже засинели круглые лунки у влажных чёрных стволов, засверкал снег, готовый хлынуть лопочущими ручьями, и нестерпимое вешнее солнце глянуло вниз сквозь голые ветви… Я миновала Злую Берёзу – капли прозрачного сока сбегали по белой коре, и каждая несла в себе радугу. Я вошла во двор, и там, на крылечке нашего дома, прислонясь к двери, сидел Тот, кого я всегда жду.

Во сне я очень хорошо знала его и не приглядывалась к лицу, только видела, какой он тощий и слабый после болезни – на весёлом свету это было резко заметно, заметнее, чем в подслепой избе, – и правая рука висела на груди, закованная в лубки, пальцы бледные, войдёт ли ещё в прежнюю силу… И глубокий шрам на щеке только-только белел, накрепко зарастая. Я опустила кузовок на гладкие досочки и подошла, и сидевший обнял меня, зарылся лицом в светлый мех полушубка. Я сказала:

– И правда, что ли, вжиль потянул.

Наверное, от меня пахло морозом, принесённым из ночного зимнего леса. Сидевший поднял глаза и сощурился против света, бившего в очи сквозь голую Злую Берёзу, сквозь путаницу ветвей… Отвёл взгляд и с глухим усилием вымолвил:

– Я говорил не о тебе.

Я засмеялась. Скинула его руку со своего пояса. Подняла обсохшие лыжи. И пошла, не оглядываясь, прочь. Вот уже близко тын и ворота, а за пределом двора не было солнца, не было весеннего света: тускло мерцали безжизненные сугробы, и обледеневшая Злая Берёза стонала под ветром, дующим с моря…

– Зимушка!.. – с отчаянием и мукой позвал Тот, кого я всегда ждала. – Зимушка!

Я была уже у самых ворот.

– Зимушка!..

Я всё-таки обернулась. Он силился встать и тянул ко мне руку, он погибал без меня ещё верней, чем я без него… Я кинула лыжи и не помня себя рванулась назад. По двору, раскинувшемуся внезапно на вёрсты, сквозь череду бесконечных вязких сугробов… против метели, с яростным рёвом ударившей вдруг в лицо. Насколько же проще было уйти. Уйти, бросить, предать из-за единого слова, которое и нашептали-то ему любовь и жалость ко мне!..

Я проваливалась и застревала в снегу, сердце надсаживалось, выламываясь из рёбер. И кто-то другой всё вспоминал: это не наяву. Уговаривал пощадить себя. Я и вправду почти уже умерла, не знаю, вживе или в мечте… когда мрак всё-таки отступил, и снова хлынуло солнце, и я… то ли обняла, то ли подхватить успела Того, кого я всегда жду… Заплакала и проснулась.

Я сидела скрючившись у стены, всё тело затекло, а щёки действительно были мокрые. Что-то люди подумали, если кто слышал. Морщась, я разогнулась, потом прошлась из угла в угол, поглядывая на светлую щель по верху двери. Растёрла руками лицо, чтобы не выглядеть заспанной, когда придут отпирать… подумала об утре и девяти копьях и поймала себя на том, что сужу почти равнодушно, ведь всё это не шло ни в какое сравнение с пережитым во сне. Ну убьют. Ну велят сидеть между кметями. Какая разница, ведь я всё-таки успела к Тому, кого я всегда жду.

И когда молчаливые воины отперли двери, он незримо шагнул со мной через залитый утренним светом порог. Я чувствовала его руку у себя на плече. Я спустилась в яму и была по пояс засыпана холодной землёй. Взяла палку и щит…

Велета потом говорила, вид у меня был ужасно далёкий и безразличный, они волновались со Славомиром, решили – это от страха. Они не посмели вмешаться. Сам вождь не посмел бы, даже если бы захотел, потому что моя жизнь или смерть зависела не от него и не от девятерых избранных, шедших меня убивать… Шёл с ними Перун. А со мною был Тот, кого я всегда жду.

Стоит ли подробно рассказывать, как они один за другим вскидывали тяжёлые копья, метя меня пригвоздить?.. Я, во всяком случае, не много запомнила. Я извивалась и перехватывала свистящие наконечники окраиной щита, отбивала их палкой и уворачивалась. Кажется, воевода и в самом деле не зря кормил меня целых полгода. Девятому воину я прямо подставила щит, а когда он ударил, добавив свой вес к силе размаха, – вывернула руки и наклонилась, и копьё глубоко ушло в землю рядом со мной, а кметь начал падать и успел себя подхватить лишь потому, что воевода кормил его гораздо дольше, чем меня.

Смотревшие закричали. Я узнала голос Велеты. Кажется, мои глаза бестолково метались по лицам, не мешкая ни на одном. Может быть, я надеялась увидеть Того, кого я всегда жду. Я увидела воеводу. Он не смотрел на меня. Опустив голову, он разглядывал серую пыль у себя под ногами.

Я снова подумала, а надо ли лезть туда, куда меня не пускали… и надо ли радоваться, что сравнялась с Яруном и остальными парнями. Я решила вылезти и стала разбрасывать горстями песок. Два воина, что отпирали-запирали двери в клети, подошли и вытащили меня из ямы.

3

Всё, что ни делают добрые люди, вершится именно так по завету Богов, впервые сделавших это на самой заре времён, когда не было горя и смерти и мир не точили слепые черви вражды. Боги научили пращуров, а пращуры уже нас. Этим заветом мир держится, им он крепок, вечен и свят. Им он будет стоять, пока дети не разучатся поступать, как поступали отцы – по-Божески…

Хочешь поставить под небесами просторный бревенчатый дом – помни, как Боги уряжали когда-то вселенную: о четырёх сторонах, с верхом и низом.

Хочешь верной любви – помни, вы двое лишь отражение Неба с Землёй, вечно вглядывающихся друг в друга.

А хочешь быть воином, выдержи поединок, который судьба подарит в тёмном лесу. Затем что самый первый поединок свершился между Перуном и Змеем Волосом. Побеждённый Змей пал в сырые пещеры и стал зваться хозяином всех подземных богатств. Говорят, он по-прежнему не разумеет зла и добра, но, однажды крепко напуганный, побаивается вновь принимать своё чудовищное обличье и больше ходит на двух ногах и в одежде, как человек. Говорят также, сто лет назад молодым воинам в Посвящении попадались навстречу всякие страшные дива и бились не на живот. И лишь того осеняло знамя Перуна, кто смел повторить его подвиг, кто сам становился Перуном в священном бою – хотя бы на миг…

Нынче не то. И нас, нынешних, вряд ли кто вспомнит – были, мол, люди. Нас посылали не в тридевятую землю, не за головами страшилища – всего-то оружие в крови омочить…

Я сидела в клети ещё полных три дня и три ночи, и всё это время меня ничем не кормили. А рядом со мной на полу лежал меч. Совсем не плохой меч, с длинным железным лезвием, окованным сталью. Прежде, отроками, мы брали мечи из одного сундука, кому какой попадётся. Этот будет моим собственным, если смогу его заслужить.

Когда опояшут меня, Яруна да и других, наших добрых мечей ещё долго никто не увидит отдельно от нас. Это пыл молодости, пыл вновь посвящённых, жаждущих поскорей себя показать именно оттого, что крепкой веры в себя ещё нет. Старшие воины держались много спокойней. Они отшучивались от насмешек, способных взъярить любого из молодых. И оружие надевали только для дела. Когда ещё мы станем такими.