Прогулки по крышам - Колесова Наталья Валенидовна - Страница 74

– Господи боже мой, – сказала тихо, но очень выразительно. – А я-то думала, проблемы у меня!

Агата моргнула. Как-то неудобно преуменьшать Анжеликины проблемы. Она, Агата, по крайней мере не стала вампиром.

– Ну… все не так уж страшно, – поспешила успокоить новую знакомую. – Бабушка поправилась, а в интернате временами просто здорово… Правда, у меня странная магия… и я совсем ее не хочу…

– Значит, с самого детства у тебя не было ни отца, ни матери.

Агата моргнула, переключаясь.

– Ну… да. А у вас?

– Были. В смысле, до сих пор есть. Я их видела. – Анжелика задумалась, наклонив голову. – И ничего не почувствовала. Я знаю, что они мои родственники, я даже до сих пор помню… кажется, у меня было счастливое детство. Они думают, я погибла при взрыве НИЦЭМа. Я больше не приду к ним. Не хочу. Вообще никого не хочу видеть.

– А ко мне пришли?

Вампирша покосилась. В темной впадине блеснул глаз.

– Да. Ты первая… после Бориса меня заинтересовала. Знаешь… в твоем зове я услышала себя. Можно, я буду приходить? Мы могли бы разговаривать… на разные темы. Какие тебе интересны. Я давно ни с кем не говорила.

– А вы увидитесь с Борисом?

Анжелика отвернулась к окну.

– Не так быстро. Кто такой этот Келдыш?

– Мой куратор.

Пауза.

– Он симпатичный?

– Да. – Теперь отвернулась Агата, ненужно поправляя простынь. – Они учились в Академии вместе с Борисом. Он не рассказывал?

– Кажется… – Анжелика помолчала, потом повернулась к Агате, деловито хлопнув в ладоши. – Итак, что бы ты хотела узнать про мальчиков?

Зигфрид первый предложил сходить в гости к «тому прикольному Ловцу». Агата упорно делала вид, что не замечает ожидающих взглядов, пока Стефи не дернула ее за рукав:

– Иди звони!

– Да неудобно…

– Ой, что неудобно? Он же сам приглашал! Иди звони, говорю! А то я сама позвоню!

Эту угрозу следовало принимать всерьез… Агата неохотно поплелась к телефону. Интернатовцы наступали ей на пятки.

– Але? – без интереса спросил Келдыш.

– Это Агата Мор… м-м-м… Я.

– Слушаю.

– Тут к вам просятся в гости. Ну, все, кто тогда был… Если…

– Приходите. Я сейчас позвоню Божевичу, пусть выпишет пропуска. Сколько вас?

Агата пересчитала.

– Стефи, Зигфрид, Димитров, Карл, Люси. Пятеро.

Коротенькая пауза.

– А вы?

– А… можно? – Он что, пустит ее после того… «еврейского погрома»?

– То есть шестеро. Жду вас через час. Провожавший их телохранитель, как обычно, остался за дверью с дежурной газеткой в руках.

– Входите, открыто! – послышался голос Келдыша. Он стоял на пороге кухни, деловито вытирая руки полотенцем. – Вперед, не стесняйтесь. Я наготовил на всех.

– Никто и не стесняется, – пробормотал под нос Димитров.

– Здравствуйте, – поздоровались девочки, а Водяной уже пулей несся мимо хозяина на кухню.

– Bay!

Действительно – «вау». Не стол, а мечта голодного подростка. Глядя на остальных, и Агата навалила себе в тарелку побольше. Хозяин, прислонившись спиной к столу, сложив на груди руки, оглядывал жующих школьников.

– И какие новости с полей сражений?

– Не с кем было сражаться, – с явным сожалением сообщил Водяной. – А вы кого-нибудь за это время поймали?

– Некого было ловить, – сказал Келдыш с такой же интонацией.

– А вы вообще в жизни много преступников поймали? – спросил Карл.

Келдыш призадумался, словно подсчитывая.

– Несколько…

– А на войне тоже были?

– Да.

– Bay! – опять сказал Зигфрид. Он недавно подцепил это словечко и теперь вставлял его куда ни попадя. – С самого начала?

– Да.

– И в катакомбах были?

– И в них.

– И как там?

– Темно… Вон «кола», Зигфрид.

Водяной, не отрывая зачарованных глаз от Ловца, на ощупь нашарил бутылку. Еще и пролил мимо стакана.

– А вы, наверное, и Мортимер видели? – спросил с почтением.

Келдыш сделал явное усилие, чтобы не покоситься на Агату.

– Как тебя.

– И что?

– Что – «что»? – спросил хозяин с легким раздражением. – Хотите спросить, была ли она похожа на монстра? Нет, Зигфрид. – Он пододвинул ногой табуретку и сел. – Никто из тех, против кого мы воевали, не был чудовищем. Большинство мы знали до войны: с кем-то учились, с кем-то работали, о ком-то слышали… В этом вся трагедия гражданских войн. Твоим врагом становится тот, кто еще недавно сидел с тобой за одной партой. Легко тебе будет убивать… например, Димитрова?

– Это еще кто кого! – вскинулся Славян.

– Или Люси? Или Карла? А ведь так все и происходило. Здесь нечем хвастать, Водяной. Нечем гордиться. Убивать своих друзей… Если бы пришлось, я сделал бы это снова. Но вам я этого никогда не пожелаю.

Агата отставила тарелку и вышла. Она больше не могла слушать: казалось, это говорится только для нее. Он совсем как Андрэ: мне очень жаль, но… Саднило сердце, как будто с него сдирали кожу – или что там есть у сердца. Она на ходу вытерла ладонью глаза. Услышала, что кто-то вышел следом, и поспешно нырнула в кабинет. Огляделась, моргая. Слава богу, никаких следов погрома. Только телевизора что-то не видно. Он его переставил? А где тут была фотография голой Лизы? Подошла к шкафу. Дегтяр Лизу все-таки одел. Она сидела в сарафане в ромашковом поле – ромашка во рту, ромашка в длинных волосах. Хорошенькая… На снимке ниже рядом с Лизой, подперев подбородок руками, валялся Келдыш. Тоже с ромашкой в белых зубах. Смеялся. Она ни разу не видела, чтобы он так открыто и весело смеялся. Ну да, он же здесь совсем молодой – чуть старше Агаты. Наверное, еще до войны…

– Эй, ты чего?

Агата чуть не подпрыгнула. Димитров всегда так бухает ботинками, а сейчас появился неслышно – точно подкрался.

– Ревешь, что ли?

– И ничего я не реву. – Агата быстро отвернулась. – Фотографии вон смотрю.

Димитров подошел и тоже уставился на снимки. Спросил угрюмо:

– А чего ревешь? Вспомнила что-то?

– Ничего, – повторила Агата, упорно глядя на фотографии, но не видя их. Глаза опять защипало.

Димитров помолчал.

– Я знаю, у тебя родители на войне погибли…

– Кто тебе сказал?

– Никто. Я сам узнал.

Агата выпалила ему в лицо:

– Ничего ты не узнал, понял? Ничего ты про них не знаешь! Ни-че-го!

Он глядел широкими растерянными глазами. Неожиданно взял ее запястье – неловко, но крепко. Бормотал:

– Да ладно, чего ты? Ну, не обижайся… И реветь не надо.

Агата длинно вздохнула.

– Все, я не реву. Идем к ним.

– Погоди.

– А?

Агата растерянно моргнула, когда он осторожно провел мозолистым пальцем по ее щеке. Пояснил хмуро:

– Слезы. Видно.

Погладил еще – наверно, для тщательности. И еще. Потом очень бережно взял ее лицо в большие ладони. Агата, притихнув, смотрела на него: горящий румянец на скулах, темная полоска над полными губами… бреется уже, наверное. Черные жесткие ресницы приопущены, сквозь них блестят яркие карие глаза…

Она не услышала ни звука, ни движения – просто машинально повернула голову. Келдыш стоял в дверях, засунув руки под мышки. Смотрел на них. Димитров оглянулся тоже, отдернул ладони. Хозяин молча оттолкнулся плечом от косяка и вышел.

– Ох! – сказала Агата.

– А чего? – спросил Димитров с виноватым вызовом. – Мы же ничего такого… Он что, теперь на тебя наезжать будет? Хочешь, я поговорю?

– Ну уж нет!

Агата выскочила из кабинета. Димитров бухал ботинками за ее спиной. Келдыш обернулся, скользнул пустым взглядом над их головами.

– Ну, где вы там? – недовольно сказала Стефи, стоявшая на пороге кухни. – Куда вы все разбежались?

Зигфрид за ее спиной энергично жевал очередной бутерброд. Хозяйственная Люси, кажется, начала мыть посуду – в руках у нее было полотенце.

– Эй, послушайте… – начал хмурый Димитров.

Келдыш снова обернулся – но не к Димитрову, а как будто услышал что-то за входной дверью. Остановился, опустив ресницы. Агата поглядела на него – и холодок шевельнул волосы у нее на затылке. Эта знакомая настороженная поза… Агата тоже оглянулась. В лицо пахнуло бедой…