Князь. Записки стукача - Радзинский Эдвард Станиславович - Страница 109

Обыски начались уже в нашем квартале. И оставаться в Большевизии стало смертельно опасно…

Я отправился к господину Исакову. Жил он недалеко от Кремля, в старинном доме, принадлежавшем когда-то князю Ю.

Позвонил в дверь. Открыл полуголый матрос.

В огромной княжеской квартире жило теперь множество народу. Какой-то малыш катался по коридору на велосипеде, другой писал тут же, в коридоре, под собственное хныканье…

Я попросил матроса позвать товарища Исакова.

– Да вон он, стоит срать, – кивнул матрос на очередь, стоявшую в уборную.

Очередь составляли девица в гимнастерке с маузером за поясом и маленький человечек в пижаме и с носиком уточкой.

Увидев меня, человечек, видно, понял, торопливо заулыбался, поздоровался и пригласил меня в комнату.

Мы прошли по передней мимо чучела медведя, где прежде гости оставляли свои визитные карточки. И малыш на велосипеде едва не задавил нас.

Прежние комнаты были теперь перегорожены. Исакову достался кусок гостиной с великолепным камином.

Стоя у этого камина, он зашептал:

– Его превосходительство предупредил, что вы придете. Он вам, наверное, сказал, что оплатил вперед мои услуги хлебом… и прочим. Но за это время пригнали транспорт из Поволжья с хлебом, а я в Совнаркоме служу, и теперь хлебом вполне обеспечен… Так что оплата, как бы это сказать, поменялась. Я хотел бы от вас получить побольше прочего.

Сошлись на доплате – бриллиантовой диадеме и семи кусках сахара.

На следующий день Исаков пришел за драгоценностями.

Сложив камешки, он как-то торжественно вынул из-под рубашки (носил на груди) ту фотографию.

Она оказалась совершенно темной. Под увеличительным стеклом, принесенным Исаковым, стали различимы какие-то мешки, разбросанные по полу…

Исаков шептал:

– Света там было скудно… Но комиссар, руководивший расстрелом, был по профессии фотограф и все ж таки сумел снять… Даже фуражка Государя в углу видна…

Это были не мешки. На полу лежали человеческие тела! И рядом с черным мешком – телом царя – я еле различил темное… Фуражка!

Только Цесаревич был виден. Лежал на полу, смотрел мертвым юным лицом прямо в камеру.

Уходя, Исаков сказал:

– Мой совет вам, милостивый государь, побыстрее убраться. Считайте, что я оставил у вас бомбу… Я пришлю к вам того финна побыстрее.

Уже на следующий день появился финн. И здесь тоже изменилась цена. Пришлось прибавить бриллиантовый кокошник и два перстня, которые красовались на тетке во время исторического бала в Зимнем дворце.

Финн объяснил: нужно идти три километра по льду, в условленном месте будет ждать телега, на которой и доедем до Финляндии. Я задал мучивший меня вопрос:

– Думаете, смогу? Все-таки три километра по льду…

Финн насмешливо посмотрел на меня:

– Это при нормальной жизни для вас слишком, возраст у вас не для таких прогулок. А при нашей безумной – дойдете. Я переправлял через залив госпожу Вырубову – еще не забыли такую?.. – Как странно звучали нынче эти имена, будто из времен Древнего Рима. – Хромая, с искалеченной ногой и костылем, и все равно дошла, – закончил финн.

Стояла тихая морозная ночь. Все звезды высыпали на небе…

Мы отправились из Петергофа – из Нижнего парка, где был миниатюрный царский дворец, именуемый коттеджем… В нем прошло детство Александра Второго, чей секретный дневник лежал у меня в мешке.

В этом дворце, как рассказывала мне княгиня Урусова, объяснились в любви мальчик и девочка – Аликс и Ники. Последний царь и последняя царица, лежащие сейчас во тьме на полу, на фотографии, спрятанной у меня на груди.

Теперь дом глядел заколоченными окнами. Как и вся наша прошлая жизнь.

Я поклонился дому.

Через пару километров по льду я уже с трудом шел, точнее, полз, когда нас встретили низенькие сани с лошадью и возницей – другим мрачным финном. Когда я взгромоздился, счастливый, на сено, мой старый провожатый, прощаясь, вдруг сказал:

– Вижу, устали, ваше благородие? Это оттого, что мешок тяжелый. Отдайте-ка его лучше мне… – Он решил, что в мешке драгоценности.

Усмехаясь, я раскрыл мешок. Он увидел царские тетради, с досады плюнул.

Потом молча повернулся и пошел назад, в Петроград. А мы с возницей тронулись. Я сидел, прислоняясь к вознице спиной, а он в молчании погонял лошаденку.

Часам к девяти достигли Финского залива. Пронизывающий ледяной ветер нес снежные вихри, и вмиг лицо обледенело. К одиннадцати вдалеке показались огни Кронштадта… Возница все так же молча накрыл меня, себя и лошадь белой простыней. Под этим белым балахоном в полночь мы достигли Кронштадта. Нас тотчас высветил прожектор… Возница резко остановился. Мы замерли, сани не двигались. Как только свет прожектора ушел, мы в темноте продолжили путь. Когда миновали кронштадский Тотлебенский форт, возница сказал:

– Ловят беглецов, сволочи, найдут – расстреляют. Но мы для них были снежной глыбой… – Он хихикнул.

Это длинное предложение и этот смех – всё, что я услышал от него за весь длинный путь.

В Терриоки мы приехали в пятом часу утра.

Я не буду описывать то, как меня арестовали в Финляндии. Как после месяцев хождений по мукам освободили. Большие деньги, лежавшие у меня в парижском «Лионском кредите», сильно ускорили освобождение. Наконец я смог продолжить путешествие с привычными прежде, уже забытыми мною удобствами…

Я направился в Копенгаген. Прибыл туда в декабре 1919 года. Здесь узнал, что несчастная вдова Александра Третьего по велению врачей уехала в Гмунден – курортное местечко в Австрии.

В Гмунден я прибыл рано утром, остановился в прелестном отеле.

Тихий курортный городишко. Горы, озеро, прогуливающиеся люди в тирольских шапочках с перышком, великолепные экипажи, очень мало авто, будто я вновь вернулся в исчезнувшую жизнь…

В полдень я послал к Ее Величеству нарочного с запиской. Напомнил о прежнем нашем знакомстве и рискнул сообщить о той фотографии. Ее Величество тотчас прислала за мной.

Замок располагался на озере. Из окон открывался прелестный вид. Идиллия – плавали лебеди…

Вошла она.

Сколько смертей близких людей было в ее жизни, сколько крушений!.. Убийство Александра Второго – свекр умер на ее глазах… Кончина Александра Третьего – муж умер на ее руках. Смерть четырех сыновей: в младенчестве – сын Александр, потом Георгий – от туберкулеза, потом Революция и отречение от престола Николая и Михаила, а затем убийство обоих. И мученическая гибель вместе с отцом внука Цесаревича и четырех внучек. А также смерть любимого брата – греческого короля Георга, застреленного в Фессалониках…

Она пережила конец великой Империи, трехсотлетней Романовской династии и доживала теперь свой век на чужбине. Я же пришел передать ей фотографию – чтобы она своими глазами увидела конец Империи.

Я знал ее Цесаревной, знал гордой Императрицей, затем – властной вдовой при сыне Императоре. Она придумала тогда снова стать молодой и проделала мучительную операцию – ей соскоблили старую кожу… Потом видел ее в Могилеве – в царской Ставке после отречения Николая. Была ужасная пурга, когда она на императорском поезде прибыла в Могилев – свидеться с отрекшимся сыном. Я приехал вместе с комиссарами Думы наблюдать за обстановкой в Ставке и стоял на перроне.

Но она даже не узнала меня. В ожидании несчастного Ники она быстро ходила по перрону – взад-вперед, взад-вперед! Яростная женщина в яростном снежном вихре.

Теперь ко мне вышла маленькая, сморщенная, трогательная старушка.

Она поймала мой взгляд, помолчала, потом сказала:

– Тридцать лет назад я приезжала в этот замок с сестрами. Мы навещали здесь герцогиню Тосканскую. Она в тот год потеряла свой трон… Не знала, как держать себя, и придумала быть величественной… до смешного. – И повторила: – До смешного.