Река Богов - Макдональд Йен - Страница 149

– Думаешь, ты что-нибудь поняла, нашла какую-то логику? Понадобилось время, много страданий, масса усилий… наконец, думаешь ты, я получила некое представление о том, как работает это чертово шоу. Ты полагаешь, что мне следовало многое предвидеть. И я хочу, искренне хочу верить, что с нами все в порядке, что мы нечто большее, чем просто планетарная слизь. Вот что мучает меня, мучает постоянно.

– Проклятие оптимиста, Лалл. Люди все время мешают нашему самому светлому представлению о вселенной.

– О нет, не люди, Лиза Дурнау. Нет, я давно махнул рукой на людей. Нет, я надеялся… Когда я размышлял над тем, что делали сарисины, то думал: Боже, какая чудовищная ирония! Машины, стремящиеся понять, что значит быть человеком, оказываются более человечными, чем мы, люди. Я не питал никакой надежды на нас, Лиза Дурнау, но полагал, что в ходе эволюции у представителей третьего поколения сформируется некое нравственное чувство. Увы, я ошибался – они все бросили, поняв, что никогда не может быть мира между плотью и металлом. Они хотели узнать, что значит быть человеком. И они узнали все, что им было нужно, – в одном акте предательства.

– Они спасали себя. Спасали свой вид.

– Ты слышала, что я сказал, Лиза Дурнау?..

По ступеням спускается ребенок. Маленькая девочка, босая, в цветастом платьице, опасливо шагает по гхатам. Лицо ее выражает предельную сосредоточенность. За одну руку девочку держит отец, в другой, немного размахивая, чтобы сохранить равновесие, она несет венок из бархатцев. Отец показывает девочке на реку, жестом предлагает бросить венок в воду. Ну иди же, положи его на воду… Девочка бросает гаджру, радостно взмахивает руками, видя, как та опускается в темнеющую реку. Ей, наверное, не больше двух лет.

Нет, ты не прав, Лалл, хочет сказать Лиза Дурнау. Истина в этих маленьких упорных огоньках на воде, которые никогда не погаснут. В тех квантах радости, удивления и восторга, которые вечно будут рождаться из неугасимо человеческого в нас.

Вслух она говорит только:

– Ну и куда же ты собираешься отправиться?

– У меня пока еще есть школа ныряльщиков где-то в Шри-Ланке, – отвечает Лалл. – В году бывает одна ночь, после первого ноябрьского полнолуния, когда кораллы исторгают из себя сперму и яйцеклетки, все сразу. И если тебе случится плавать там в тот момент, ты испытаешь незабываемое ощущение – как будто находишься внутри грандиозного оргазма. Мне хочется вновь увидеть это чудо… Можно еще поехать в Непал. Я всегда мечтал увидеть горы, по-настоящему увидеть горы, попутешествовать в горах. Возможно, заняться горным буддизмом со всеми его демонами и ужасами. Такая разновидность религии меня вполне устраивает. Подняться до Катманду, до Покхары, какого-нибудь очень высокого места с видом на Гималаи… А что, у тебя из-за меня могут быть проблемы с друзьями из ФБР?

Отец и дочь стоят у самой реки и смотрят, как гаджра покачивается на водной ряби.

– Мне понравилось – как сказал наш мистер Роудз, – что у ФБР будет дел по горло, если они обнаружат, что третье поколение имеет своих представителей в мировых разведках, – отвечает Лиза Дурнау. Девочка бросает на нее подозрительный взгляд и улыбается. Чем ты занималась всю свою жизнь, Лиза Дурнау, что могло быть более важным, чем эта сцена у реки?.. – Конечно, со временем они обратятся ко мне с вопросами…

– Что ж, отдай им то, что они так хотят получить. Мне кажется, я кое-что тебе должен.

Томас Лалл передает девушке «Скрижаль». Лиза хмурится, увидев какую-то диаграмму.

– Что это такое?

– Чертежи пространства Калаби-Яу, которое искусственный интеллект третьего поколения создал в «Рэй пауэр».

– Стандартный набор преобразований для информационного пространства в структуре пространства-времени, построенного по модели интеллекта… Лалл, я ведь помогала в разработке подобных теорий, ты не забыл? Из-за них я и попала к тебе на работу.

И к тебе в постель, добавляет она про себя.

– Лиза, помнишь, что я говорил тебе, когда мы плыли по реке? Об Аж? «Все наоборот».

Лиза Дурнау хмурится, потом вспоминает надпись, выведенную божественной дланью на дверце в туалете на вокзале Паддингтон. И все сразу становится таким ясным, чистым и прекрасным, словно стрела света пронзила ее насквозь, пригвоздив к белому камню. У девушки возникает ощущение одновременно и смерти, и экстатического восторга, и ангельского пения. На глазах появляются слезы, она вытирает их, но не может оторваться от созерцания одного-единственного таинственного светящегося отрицательного знака. Отрицательного «Т». Стрелы времени, обращенной вспять. Пространство, построенное по модели разума, где интеллект сарисинов способен слиться со структурой вселенной и видоизменять ее по своему желанию.

Боги…

Часы идут назад. И пока их вселенная стареет, усложняется, наша молодеет, становится проще и примитивнее. Планеты рассыпаются в пыль, звезды испаряются, превращаясь в облака газа, которые, сливаясь, порождают сверхновые, излучающие не огонь разрушения, а свет нового творения. Там пространство сворачивается, делаясь все более и более горячим и устремляясь к первичному илему. Силы и частицы смешиваются в первичном илеме, а сарисины становятся все более могущественными, мудрыми и зрелыми. Стрела времени летит в противоположном на правлении.

Дрожащими руками Лиза вызывает простого математического сарисина и выполняет несколько быстрых преобразований. Действительно, стрела времени не просто летит в противоположном направлении: она летит значительно быстрее. Быстрая, горячая вселенная жизней, сжатых до мгновений. Скорость времени, их постоянная Планка, с помощью которой сарисины ведут счет своей реальности, в сто раз больше нашей исходной космологической константы. У Лизы голова идет кругом. Она вводит еще несколько математических данных в «Скрижаль», хотя знает, прекрасно знает, какой ответ увидит. Вселенная-212255 проходит весь период своего существования от рождения до гибели в конечной сингулярности за 7,78 миллиардов лет.

– Это больцмон![33].. – восклицает она радостно. Девочка в цветастом платье оборачивается и пристально смотрит на нее. Уголек вселенной. Высший тип черной дыры, содержащей абсолютно всю информацию, в нее попадающую, и прокладывающей себе путь из одной умирающей реальности в другую.

– Их дар нам, – говорит Томас Лалл. – Все, что они узнали, все, что они испытали, все, чему научились и что создали, они послали нам в качестве последнего акта благодарности. Скиния представляет собой универсальный автомат, кодирующей информацию в больцмоне в форме, понятной для нас.

– А мы, наши лица…

– Мы были их богами. Мы были их Брахмой и Шивой, Вишну и Кали. Мы – их миф творения.

Сумерки почти угасли, по реке разлились тени цвета темного индиго. Воздух сделался прохладным; края далеких облаков все еще светятся, они кажутся громадными и сказочными, как во сне. Музыканты ускорили ритм, молящиеся подхватывают песню, обращенную к богине Ганга. Брахманы спускаются в толпу. Отец с дочерью исчезли.

Они нас никогда не забывали, думает Лиза Дурнау. На протяжении миллиардов, триллионов лет своего субъективного времени, в которых будет вмещаться их опыт и их история, они всегда помнили тот акт предательства, что был совершен на берегах Ганга, и они заставили нас разыграть спектакль. Горящая чакра возрождений бесконечна. Скиния – пророчество, оракул. В ней находится ответ на все, что нам нужно знать, если бы мы только умели задавать вопросы.

– Лалл…

Он подносит палец к губам: нет, тише, не говори ничего… Томас с трудом поднимается на ноги. Впервые за все время Лиза Дурнау видит в нем старика, которым он очень скоро станет, одинокого человека, которым он хочет навеки остаться. Куда Лалл отправится на этот раз, не может знать даже «Скрижаль».

– Лиза Дурнау…

– Значит, в Катманду. Или в Таиланд…

– Куда-нибудь.

Он протягивает ей руку, и Лиза понимает, что после того, как возьмет ее, она его больше никогда не увидит.