Оранжевый для савана - Макдональд Джон Данн - Страница 48

— Пять с чем-то. Чуки будет...

— Ничего. Попереживает.

Когда мы свернули на Клематис, я выглянул в окно и увидел, что небо уже начинало бледнеть на востоке. Темные дома и деревья становились трехмерными от слабых лучей наступающего нового дня, среды. В доме Уаттсов снова горели огни, почти во всех комнатах. Большой белый «линкольн» исчез.

— Сверни к подъезду... Нет, нет, не тормози, а поставь машину у следующего дома. Ставни опущены. Значит этим летом он пустует. Перед тем, как подъехать, выключи фары.

Когда мы дали задний ход, я сказал:

— Если что-нибудь на горизонте покажется: пешеход, машина или велосипед, неважно, поможешь мне быстро спрятаться в кустах и затаишься сам.

— Хорошо, Трев. Конечно.

Никто не появился. Мы обошли дом сбоку. Уаксвелл укатил в своей обычной манере, колеса оставили глубокие вмятины на мягком газоне.

Я подергал внешнюю стеклянную дверь веранды. Размышляя над тем, стоит ли позвать Вивиан, я почувствовал в предутреннем воздухе слабый запах фекалий. Повернувшись к Артуру, сказал:

— Когда войдем в дом, ничего не трогай, пока я тебе не скажу. Держись в центре, подальше от окна. Если заслышишь машину, пригнись пониже.

Опираясь на раму, я ткнул коленом в стекло, выдавливая его вовнутрь. Потом просунул руку, отпер дверь и, когда мы вошли, вытер металлическую задвижку тыльной стороной руки, там, где ее коснулся.

В гостиной пахло еще сильнее. Экран телевизора светился постоянным, холодным мерцанием, по которому бежал снег, как всегда бывает после окончания передач. Крейн Уаттс провалился между креслом и подушкой и, полусидя, запрокинул голову на сидение. Лицо его стало неестественно толстым, глаза широко раскрыты, вылупившиеся от давления изнутри. Не прошло и двух секунд, как я нашел точку попадания. Ему выстрелили прямо в ухо. И я понял. Я уже знал, что еще обнаружу в тишине этого дома. Муж проспал, проспал все на свете. Слишком много пустых вечеров провалялся он в этом кресле, пока сердце жены не наполнилось безнадежностью. Но когда вошел Бу и бросился на нее, она взывала к нему. Много раз, видимо, прежде, чем поняла: было уже слишком поздно. Он оказался слишком далеко от нее и теперь уже проспит все бесконечные подъемы и спуски, все новые требовательные вторжения, все удары и пощечины, все веселые указания, все грубые переворачивания и перетаскивания ее в новую позу для удовлетворения его страсти. Ты проспал слишком долго, так спи же и дальше. Вечно. Интересно, помнила ли она о том, кто произнес эту чепуху о дуле пистолета, вложенном в ухо. И я представил себе, как она, привыкшая лишь к мифическому насилию на экране телевизора и в кино, была шокирована этим внезапным уродством. Всего лишь после легкого нажатия на курок. Сильнейший, мгновенный спазм повалил его с кресла, обнажая внутренности. А гидростатическое давление раздуло лицо до неузнаваемого идиотизма. Я даже знал, что она инстинктивно воскликнула, увидав этот ужас: «Прости меня! Прости меня!»

Это вывело ее из состояния гипноза и заставило сделать то, что свойственно убийце-дилетанту, не оставляя ей никакого выбора. Произошло то, что я и ожидал обнаружить.

Почувствовав сзади подозрительное молчание, я обернулся и увидал Артура, стоящего спиной к телу, зажав рот руками. Я оттолкнул его, сказав:

— Прекрати! Только не здесь, дурак ты безмозглый.

Невероятными усилиями он обрел контроль над собой. Я отправил его ждать по ту сторону веранды. Потом побрел на кухню и ногтем большого пальца выключил свет. Обычно так делают, когда входят сюда ночью. Может, это было какое-то скрытое печальное желание вернуть темноту. Но даже если бы они включили все лампочки на свете, это бы их не спасло. Я знал, где, скорее всего, найду ее. Она лежала в ванне, склонив голову на плечо. На ней было длинное, до пола, оранжевое домашнее платье с белым воротничком и пуговками на манжетах, аккуратно, без пропусков застегнутое сверху до низу. Этот цвет прекрасно оттенял ее смуглую красоту. Вивиан причесала волосы, подкрасила губы. Темное пятно посреди груди, может быть, чуть левее, было неправильной формы, размером с чашку для чая, с крохотным островком еще оставшегося влажного блеска. Я наклонился и тыльной частью руки коснулся спокойного лба, но тепла не почувствовал. Оружие, кольт 22-го калибра с длинным дулом, лежало у нее на животе, рукояткой к талии, справа. Она была босой. Хотя Ви и приготовила себя к смерти, были такие отметины, которые она оказалась не в силах уничтожить: опухшие губы, синяк на щеке, длинная ссадина на горле, свидетельствующие о том, как тяжело и долго ее пользовали.

Я сел на край ванны. Обесчещена перед смертью. И еще более эффективно с помощью этого пугача, чем она предполагала. Два выстрела, один из них, направленный прямо в мишень, редко убивают двух людей. Сердечные раны приводят к тяжелым последствиям. Чтобы подтвердить свои догадки, я подошел к душевой кабинке. Большое, влажное желтое полотенце аккуратно повешено на крючок. Капельки воды на стенках. Мокрое мыло. Значит, услыхав, что Бу Уаксвелл уехал, она заставила себя встать с кровати, побрела сюда и приняла душ, наверно такой горячий, какой только могла вытерпеть, безжалостно отскребая кожу. Вытереться. Пойти и вытащить из шкафа хорошенькое платьице. Сесть у туалетного столика, красиво причесаться, подкрасить избитые губы. В голове пусто. Встать, пройти через весь дом, из комнаты в комнату, везде зажигая свет. Остановиться посмотреть на храпящего мужа. Кормилец, мужчина, защитник. Пройти еще немного. Привести для себя побольше доводов. Женщин и раньше насиловали. Но их это не убивало. Есть законный способ. Пусть этим занимается полиция. Пусть его посадят.

Тут она представила разговор в полиции. «Так, давайте излагайте прямо, миссис Уаттс. Уаксвелл был у вас прошлой ночью с десяти с чем-то до трех утра? И вы утверждаете, что все это время вас непрерывно насиловали, а ваш муж храпел перед телевизором? И Уаксвелл был клиентом вашего мужа? И вы встречались раньше? И он оставил свою машину, очень подозрительную машину, припаркованной у вашего дома?»

Итак, она ходит и старается собраться с мыслями. И уже знает, что если она ничего не предпримет, то Уаксвелл вернется. Через неделю или через месяц, но будет возвращаться снова и снова, как обещал.

Это-то и привело ее к мысли, которую она так отчаянно пыталась вытеснить из своего сознания. Если бы он взял ее быстро, она бы просто вытерпела его, оставаясь беспомощным суденышком. Но он был таким чертовски хитрым и опытным, таким ученым и терпеливым, что каждый раз, даже в самый последний, ему удавалось пробудить предательское тело вздыхать и напрягаться в его властных объятиях, вопреки требованиям души и к его грязной радости.

Так что она ходила и останавливалась поглядеть на мужа, который позволил этому голоду нормальной сексуальной женщины вырасти до таких размеров, что она предала саму себя. И тогда...

Я нашел ее записку на туалетном столике. Ее личная бумага с монограммой. Косым почерком, карандашом для всех. «Прости меня, Господи. У меня нет другого выхода. Мой милый спал и ничего не почувствовал. Искренне, Вивиан Харни Уаттс».

На другой стороне комнаты, за всклокоченной постелью, был открыт самый нижний ящик в его шкафчике. Из красно-зеленой патронной коробки высыпались патроны. Еще одна обойма. Маленький футляр с оружейной смазкой и специальной складной щеточкой для чистки. Гильзы были среднего размера, со впадиной. Так что, будем надеяться, та, что осталась от ее патрона, не застряла в теле и не провалилась в отверстие ванной. Я вернулся, приподнял ее голову сзади и отогнул настолько, чтобы посмотреть. На спинке оранжевого платья не было никаких следов. Я вышел к двери на веранду своей занудной, прыгающей походкой.

— Она тоже мертва. Мне нужно кое-что сделать. Я постараюсь справиться побыстрее.

— Т-тебе пом-мочь?

Я сказал, что нет. Потом вернулся и поискал следы Уаксвелла. Он не мог уйти, не оставив их. Он должен был, как собака, пометить новую область, на которую претендовал. Однако, ничего не обнаружив, я решил, что мне ничего и не нужно. Прежде всего, я сложил на туалетном столике в спальне горку вещей, которые следовало унести. Записку, пистолет и его принадлежности из ящика. К тому времени, как я наполовину вытащил ее из ванной, я пожалел, что не мог рассчитывать на помощь Артура. Вивиан была очень тяжелой женщиной. Она еще не окоченела. Смерть сделала ее тело еще увесистей. В конце концов, мне удалось встать, держа ее на руках. Ее мертвая головка скатилась мне на грудь. Осторожно опираясь на больную ногу и надеясь, что правая рука выдержит причитающийся ей вес, я добрел с ней до комнаты. Положил на кровать. За окном на заднем дворе висела жемчужно-серая утренняя дымка. Она лежала на спине поверх кровати. Я ухватился одной рукой за подол платья и одним движением руки разорвал до талии. Материя треснула, белые пуговки застучали в стены и потолок. Я подоткнул под нее подол и подтянул под талию. Все говорило о зверском насилии, закончившемся смертью. На белых ногах и ребрах виднелись сотни голубых синячков, оставленных пальцами Уаксвелла. Молча моля о прощении, я задумчиво растрепал темные волосы и стер большим пальцем свежую помаду с мертвых губ. Она так прихорашивалась перед смертью. В полумраке спальни я видел крохотные сегменты темно-голубых глаз там, где веки были не до конца опущены. Прости, что я испортил твое платье. Прости, что они увидят тебя в таком виде, Вивиан. Но тебе понравится то, как это сработает. Обещаю тебе, милая. Они снова наведут красоту перед тем, как похоронить тебя. Но не в оранжевом. Этот цвет для того, чтобы оставаться живой. Любимой. Смеющейся. Они не похоронят тебя в нем.