Современный швейцарский детектив - Дюрренматт Фридрих - Страница 83

В ходе реорганизации группа, которую возглавлял Эдди (его «видеостудия» представляла собою жалкие остатки некогда крупного подотдела аудиовизуальных средств профессиональной подготовки, созданного в пору этого модного поветрия), попала под начало Виктора, что увеличило его административный вес, а заодно и объем моей работы.

— А правда, что есть погибший?

Вернер, приземистый редактор с бульдожьим лицом, задавая этот вопрос, одновременно выбил трубку о трапециевидную стеклянную пепельницу, причем так громко, что сам вопрос можно было разобрать лишь с трудом. Он делал это частенько — то ли бессознательно, то ли с расчетом, но в любом случае к его словам приходилось прислушиваться.

— Точно не знаю. Может, его отходили.

— Нет, — Виктор снова взял разговор в свои руки. — Я уже переговорил с доктором Фешем по телефону. Это был химик, приглядывавший за установкой. Он умер. Ему проломило череп. Вероятно, железной балкой.

— Проломило череп? — с удивлением переспросил я. Я не особенно разбираюсь в медицине или в признаках, по которым определяют, какую первую помощь следует оказать, но мне запомнилось, что когда я искал пульс у пострадавшего, то не заметил повреждений на голове.

— Да, проломило. Вскрытие трупа произвели еще ночью. Однако не будем задерживаться на этой теме, в десять у меня еще одно совещание. Кстати, доктор Феш был весьма недоволен тобой, Мартин. Ты не должен был заходить в опасную зону!

— Но ведь он меня сам послал и…

Виктор прервал меня нетерпеливым жестом:

— Довольно, поговорим об этом после. Ханс–Петер, состав очередного номера готов?

Интересно, что происходит с Виктором? В последнее время он стал довольно раздражителен, особенно по отношению ко мне. Брюзжит, что я медленно работаю. Мол, надо кончать с этим идиотским стремлением к совершенству. Его интересуют только сроки, а качество ему безразлично.

Проломлен череп! Где–то я читал, что в подобных случаях бывает кровотечение изо рта и из носа. Точно, и когда мы делали съемки для армейских учебных фильмов, то препарировали «пострадавших» именно так. А у того парня, которого я нашел в туалете, посинело лицо и на губах была пена, кровавая пена. Может, я не заметил раны, может, черные курчавые волосы скрыли ее? Я откинулся в кресле; Ханс–Петер тем временем рассказывал об очередном выпуске нашей газеты «Вольф–ньюс». Дурацкое название. К чему эта иностранщина? Да и как–то невыразительно. Впрочем, в газете нашего концерна вряд ли что–либо заслуживало особого внимания; сообщения внутреннего характера, интервью с представителями руководства, репортажи об экскурсиях для учеников, отчеты о спортивных мероприятиях и о праздниках в отделах или цехах, призывы экономить электроэнергию и топливо, соблюдать технику безопасности, почти неприкрытая реклама построенного концерном жилого квартала, где пустовали квартиры, ибо он находился неподалеку от планируемой АЭС «Кайзераугуст», ежемесячный конкурс читательских фотоснимков (среди них мне, как члену жюри, нередко попадались отличные работы), консультации по юридическим вопросам повседневной жизни (примечательно, что тут никогда не затрагивались производственные или трудовые конфликты), рубрика объявлений: «Читатель ищет — читатель предлагает» (объявления о найме квартир не принимались, чтобы не создавать конкуренции все тому же жилому кварталу вблизи АЭС) и, наконец, фотопортреты юбиляров, а также тех, кто уходил на пенсию, или умерших пенсионеров (в том случае, если Бет удавалось отыскать их фото в архиве). Всех их я фотографировал при одинаковом освещении, на одинаковом сером фоне — мужчин и женщин, блондинок и брюнетов, простую упаковщицу и директора. Здесь я добился высокой степени рационализации и упразднил всякую иерархию.

Ханс–Петер и Вернер заспорили, где лучше поместить заметку о рекультивационном озеленении района под Лионом, зараженного отходами дочернего предприятия концерна «Вольф–Хеми АГ». Вернер, не скрывавший своих левых взглядов, когда это не отражалось на его зарплате, настаивал, чтобы заметка была помещена в правом углу третьей страницы — там она будет по крайней мере бросаться в глаза, раз уж ничего нельзя поделать с текстом, приукрашавшим реальное положение дел; Ханс–Петер, который как главный редактор газеты отвечал за ее материалы, предпочел бы запрятать эту заметку куда–нибудь подальше, пусть даже за колонку для любителей шахмат. «Венизьёнский скандал», получивший свое название по пригороду Лиона, где произошел выброс вредных веществ, наделал в свое время много шума и нанес такой моральный ущерб, что даже через три года после аварии (произошла она по недосмотру технологов) одно лишь упоминание Венизьё бесило руководство. Говорят, что водителя автобуса, работавшего на одном из предприятий общественного транспорта Базеля, перевели чуть ли не в моечный цех, наказав за то, что он выкрикнул «Венизьё», объявляя остановку перед заводом нашего концерна. Его вообще уволили бы, не будь он работником государственного предприятия.

Бальц резко возразил против переноса заметки на другое место, так как из–за этого летел весь макет:

— Не могу же я дать отчет об общем годовом собрании спорт–клуба на третью страницу.

Наконец Виктор нашел аргумент, который позволял закончить спор. Уж если руководство концерна (а заметка спущена сверху, точнее, ее написал сам доктор Феш как шеф пресс–службы) считает целесообразным ознакомить через «Вольф–ньюс» всех сотрудников с успехами, которые достигнуты с рекультивационным озеленением Венизьё, то оно не будет и возражать против такого места, где заметка бросится в глаза.

— Именно эта откровенность и показывает, насколько наш концерн заинтересован в том, чтобы честно и объективно информировать даже о неприятных вещах, — заключил он.

Когда Виктор выдает подобные сентенции, трудно понять, говорит он всерьез или шутит; Виктор предпочитал скрывать собственное мнение. Он всегда держался нейтрально, никогда не подставлялся. Собственно, карьеру так и делают.

Даже Бет, которая вот уже полгода как любовница нашего шефа, и та не может его раскусить. Кстати, работает она у нас около года и за это время переспала чуть ли не со всеми мужчинами из нашей группы — во всяком случае, с Виктором и со мной, обоими холостяками, а также с Эдди и Хансом–Петером, у которого уже двое или даже трое детей. Бальц, график, стал работать с нами всего четыре месяца назад, а кроме того, он был молодоженом, так что ему еще рановато помышлять о супружеских изменах; Вернер же до того обожал свою давнюю подругу (испанскую художницу, которая хоть и была старше его лет на десять, зато действительно оказалась очень симпатичной женщиной), что ничего подобного ему и в голову бы не пришло. Наша маленькая Бет, вечно впадавшая то в восторженность, то в меланхолию, не захотела после гимназии учиться дальше, а устроилась на работу к нам; странным образом ее интрижки не только не перессорили нас, а, наоборот, даже как–то сплотили.

Жаль, что Виктор неизвестно почему окрысился на меня в последнее время.

Вот и сейчас он опять начал меня пилить:

— Мартин, портреты доктора Бальмера готовы?

— Я сделал их вчера в конце дня.

— Можно взглянуть?

— Я их снял только вчера в шесть часов вечера. Как же я их сейчас тебе покажу?

— Когда же они будут готовы?

— Пленку я сегодня проявил. Так что, пожалуй, завтра.

— Когда тебе нужны эти снимки? — обратился Виктор к Хансу–Петеру.

Тот был как всегда великодушен.

— О, можно и послезавтра.

Виктор недовольно покачал своей упрямой валлисской башкой, продолговатой и узкой, как и вся его фигура.

— Вы когда–нибудь научитесь соблюдать сетевой график? — проворчал он, с упреком взглянув на нас через толстые стекла очков…

— Эй, на «Титанике», давай без паники, — сказала Бет своим писклявым голоском. — Ведь номер почти готов. Между прочим, на следующей неделе меня не будет. Ухожу в отпуск.

Шеф холодно поглядел на нее.

— Заявление написала?

— Лежит у тебя на столе.