Санин - Арцыбашев Михаил Петрович - Страница 72

— Господа, пойдемте в сад… Тут жарко! — сказала Лида и, как прежде, не глядя, идут ли за ней, пошла на балкон.

Мужчины, как загипнотизированные, двинулись за ней и было похоже, точно она опутала их своей косой и насильно ведет, куда хочет. Волошин шел впереди, восхищенный и обостренный, позабыв все на свете, кроме нее.

Лида села под липой в качалку и вытянула маленькие ноги в желтых туфельках на просвечивающихся черных чулках. В ней как будто было два существа: одно томилось от стыда, обиды и тоски, другое упрямо принимало сознательно возбуждающие позы, одну красивее и гибче другой. И первое с омерзением смотрело и на себя, и на мужчин, и на всю жизнь.

— Ну, Павел Львович… какое впечатление производит на вас наша глушь? — щуря глаза, спрашивала Лида.

Волошин быстро скрестил и потер пальцы.

— Такое, какое, вероятно, испытывает человек в глухом лесу, наткнувшийся на роскошный цветок! — ответил он.

И между ними начался легкий, пустой и насквозь лживый разговор, в котором все то, что произносилось вслух, было ложью, а все то, о чем умалчивали, было правдой. Санин молчал и слушал именно тот молчаливый и настоящий разговор, который без слов скользил по лицам, по рукам и ногам, по звукам голоса и его дрожи. Лида страдала. Волошин мучительно и неудовлетворенно наслаждался ее красотой и запахом. А Зарудин уже ненавидел и ее, и Санина, и Волошина, и весь мир, хотел уйти и не уходил, хотел сделать что-то грубое и курил папиросу за папиросой. И почему-то нестерпимая потребность, чтобы Лида открыто предстала всем как его любовница, беспросветно-зло надавила его мозг.

— Итак, вам нравится у нас, вы не жалеете, что покинули Петербург? — спрашивала Лида.

Быть может, эта пытка была мучительнее всего ей и ей самой странно было, что она не встает, не уходит.

— Mais au contraire! {Нет, напротив (фр.).} — возражал Волошин, кокетливо разводя руками и наводя глаз на грудь Лиды.

— Без фраз! — с кокетливо-повелительным жестом сказала Лида, и опять в ней боролись два существа: одно вызывало краску на лице, другое еще выпуклее и неуловимо бесстыднее выставило грудь навстречу обнажающему взгляду.

"Ты думаешь, что я очень несчастна… что я убита! Так на же, смотри! Вы таковы, так и я буду такой! — с внутренними слезами мысленно говорила она Зарудину.

— О, Лидия Петровна! — с ненавистью отозвался Зарудин, — какие уж тут фразы!

— Вы, кажется, что-то сказали? — холодно спросила Лида и, быстро меняя тон, опять обернулась к Волошину.

— Расскажите мне о петербургской жизни… У нас ведь не жизнь, а прозябание!

Зарудин почувствовал, что Волошин слегка усмехнулся в его сторону и подумал, что Волошин уже не верит в то, что Лида была его любовницей.

«Ага, ага… так… хорошо!» — с невероятной злобой сказал он себе.

— Наша жизнь? О, эта знаменитая «петербургская жизнь»!…

Волошин легко и быстро болтал и производил впечатление маленькой глупенькой обезьянки, что-то лопочущей на своем пустом малопонятном языке.

«Кто знает!» — думал он с затаенной надеждой, глядя на лицо, грудь и широкие бедра Лиды.

— Могу вам дать честное слово, Лидия Петровна, что наша жизнь очень бледна и скучна… До сегодняшнего дня, впрочем, я думал, что и всякая жизнь скучна, независимо от того, где живет человек в столице или в деревне…

— Будто? — полузакрыла глаза Лида.

— Что дает жизнь, так это — прекрасная женщина! А женщина больших городов, ах, если бы вы их видели!.. А знаете, я убежден, что если что когда-либо спасет мир, то это красота! — неожиданно, но считая это очень уместным, понятным и остроумным прибавил Волошин.

На его лице установилось бессмысленно разгоряченное выражение, и он болтал срывающимся голосом, беспрестанно возвращаясь к одному и тому же, к женщине, о которой он говорил так, точно тайком непрестанно раздевал и насиловал ее. И Зарудин, подмечая это выражение, вдруг почувствовал смутную ревность.

Он краснел и бледнел и не мог стоять на месте, неровно и странно переходя с места на место посредине аллеи.

— Наши женщины так похожи одна на другую, они так исковеркались и ошаблонились!.. Найти что-нибудь способное вызвать действительное преклонение перед красотой… не то, знаете, специфическое чувство, а действительно чистое, искреннее поклонение, какое испытываешь перед статуей, в больших городах невозможно!.. Для этого надо пуститься именно в глушь, где жизнь еще — нетронутая почва, способная давать пышные цветы!

Санин невольно почесал затылок и переложил ногу на ногу.

— А к чему им здесь и расцветать, когда их рвать некому! — возразила Лида.

«Ага! — с интересом подумал Санин, — вот куда она ведет!..»

Ему была ужасно интересна эта грубоватая тонкая игра чувств и желаний, ясно и в то же время неуловимо развертывающаяся перед ним.

— То есть!

— Ну да, я говорю серьезно! Кто срывает наши печальные цветы? Что это за люди, которых мы делаем своими героями! — вырвалось у Лиды совершенно искренно и трогательно-грустно.

— Вы к нам безжалостны! — невольно отозвался на скрытые нотки ее голоса Зарудин.

— Лидия Петровна права! — с одушевлением поддержал Волошин, но сейчас же спохватился и трусливо оглянулся на Зарудина.

Лидия захохотала, и ее горящие местью, и стыдом, и тоской глаза грозно и печально впились в лицо Зарудину. А Волошин опять болтал, и слова его сыпались, прыгали и дробились, как стая каких-то чепушистых уродцев, Бог весть откуда набежавших сюда.

Уже он говорил о том, что женщина с прекрасным телом может, не возбуждая грязных желаний, появляться на улицу голой, и видно было, как хотелось ему, чтобы этою женщиной была Лида и чтобы голой появилась она именно для него.

А Лида смеялась, перебивала его, и в ее высоком смехе слышался стыд и слезы обиды и тоски.

Было жарко, и солнце высоко и прямо смотрело в сад, и листья тихо-тихо покачивались, точно волнуясь знойными, но скованными ленью желаниями. А под ними хорошенькая, молоденькая беременная женщина с тайными слезами и муками старалась отомстить за поруганную страсть и чувствовала, что это не удается, и страдала бессильным стыдом; один слабосильный, трусливый самец мучился в потугах высказываемого и скрываемого сладострастного желания, а другой страдал от ревнивой и унижающей злобы.