36 рассказов - Арчер Джеффри - Страница 92

Я не удостоила его ответом, зная, что он, сойдя вниз, откроет дверь, достанет из ящика утреннюю газету и почту и возьмет стоящую на полу перед дверью бутылку молока. Как всегда, он поставит на газ кастрюлю с водой, достанет из кладовой мою любимую утреннюю еду и выльет в миску молоко, оставив немного себе на две чашки кофе.

Я знаю с точностью до секунды, когда завтрак будет готов. Сначала я услышу, как закипит вода в кастрюле, как затем он заварит кофе, нальет в него молока и как отодвинет кресло, чтобы сесть. Это сигнал, что все готово и мне пришло время присоединиться к нему.

Я потянулась и заметила, что пора привести в порядок ногти. Однако туалетом я решила заняться после того, как он уйдет на работу. Услышав звук двигающегося по линолеуму кресла, я так обрадовалась, что соскочила с кровати и в несколько секунд спустилась по лестнице. Увидев меня, он перестал жевать.

— Хорошо, что ты позавтракаешь вместе со мной, — сказал он, и улыбка расплылась по его лицу.

Я пошлепала лапами по полу и выжидающе посмотрела вверх. Он наклонился вниз и подтолкнул ко мне миску. Я начала с радостью лакать молоко, мой хвост завилял из стороны в сторону.

Это миф, что мы махаем хвостом, лишь когда сердимся.

Генри начинает заикаться

В 1900 году у великого паши родился сын — он уже произвел на свет двенадцать дочерей от шести жен, — которого он назвал Генри в честь своего любимого английского короля. Генри вошел в этот мир, имея больше денег, чем любой налоговый инспектор мог бы себе представить, и потому был обречен вести праздную жизнь.

Великий паша, властвовавший над десятью тысячами семейств, был убежден, что со временем в мире останутся только пять королей: пик, червей, бубен, треф и английский. Именно по этой причине он решил, что Генри должен обучаться у британских преподавателей. Восьмилетний мальчик отправился в Англию из своего родного Каира, оставившего смутные воспоминания о шуме, жаре и грязи. Генри стал учеником Драгон-скул, которую советники великого паши рекомендовали как лучшую подготовительную школу в стране. Через четыре года мальчик окончил это заведение, страстно полюбив игру в поло и столь же страстно возненавидев классные комнаты. Имея минимум академических успехов, он поступил в Итон, где, по словам советников, мог получить наилучшее образование. Великий паша был очень доволен, узнав, что школу основал его любимый король. Генри провел в Итоне пять лет и к своим увлечениям добавил сквош, гольф и теннис, возненавидев окончательно прикладную математику, джаз и бег по пересеченной местности.

Во время выпускных экзаменов ему, как и прежде, не удалось произвести сколько-нибудь удовлетворительного впечатления на экзаменаторов. Тем не менее он стал студентом колледжа Баллиол Оксфордского университета. Советники заверили его отца, что это величайший университет во всем мире. Три года, проведенные в Оксфорде, прибавили еще две страсти — лошадей и женщин — и стойкое отвращение к политике, философии и экономике.

Когда годы учения подошли к концу, Генри не смог произвести вовсе никакого впечатления на экзаменаторов и вышел из университета без диплома. Отец, считавший, что два гола, забитые Генри в матче по поло против Кембриджа, — весьма удовлетворительный результат его университетской карьеры, отправил молодого человека — для завершения образования — в путешествие вокруг света. Генри был очень рад приобретенному во время путешествия опыту, узнав на скачках в Лоншамп и на задворках Бенгази, гораздо больше, чем в английских школах и университете.

Великий паша, вероятно, гордился бы сыном, этим высоким, красивым и умудренным опытом молодым человеком, который вернулся в Англию спустя год и говорил по-английски без малейшего акцента, если бы не умер, когда его возлюбленный сын еще плыл на корабле, направлявшемся в Саутгемптон. Конечно, Генри был убит горем сильно, но не так, как если бы узнал, что отец, к примеру, разорился. Великий паша оставил сыну 20 миллионов в ценных бумагах, включая скаковую конюшню в Саффолке, 30-метровую яхту в Ницце и дворец в Каире. Но, пожалуй, самым ценным сокровищем из наследства отца был некий Годфри Баркер, его лондонский слуга. Он мог как организовать, так и реорганизовать что угодно буквально в один момент.

Генри, за неимением лучшего и не желая утруждать себя чтением объявлений в «Таймс», поселился в апартаментах отца в отеле «Ритц» и начал жизнь человека, преданно служащего своему делу, сводившемуся к получению удовольствий. Справедливости ради надо сказать, что Генри, щедро одаренный от природы обаянием и красотой, обладал здравым смыслом в достаточной мере, чтобы тщательно выбирать тех, с кем проводить свободное время. Это были только его старые друзья по школе и университету, которые — все без исключения — были не так хорошо одеты, как он, но и не принадлежали к «приятелям», вечно выклянчивающим у вас пять фунтов, чтобы заплатить очередной карточный долг.

Если бы Генри спросили, что он любит больше всего в жизни, ему было бы трудно сделать выбор между лошадьми и женщинами; если представлялась возможность, он проводил день с первыми, а ночь — со вторыми, но без упреков и ревнивых подозрений, никогда не обременяя себя разрешением возникающих проблем. Почти все его лошади были прекрасными жеребцами, гладкие, быстрые, с черными глазами, крепкими ногами и кожей, как бархат; то же самое можно было бы сказать и о его женщинах, правда, это были уже кобылки. Он влюблялся — ненадолго — в каждую девушку из кордебалета лондонского «Палладиума»; когда она надоедала ему, на сцене появлялся Баркер, и девушка, получив подходящий к случаю сувенир, не затевала скандала. Генри также выигрывал во всех классических скачках на английских ипподромах; талисманом был Баркер, который знал, как поддержать хозяина.

Жизнь Генри быстро стала рутинной, но ее нельзя было назвать серой. Один месяц он проводил в Каире, приезжая туда, чтобы решить некоторые дела, связанные с бизнесом; три месяца — на юге Франции с поездками от случая к случаю в Биарриц; оставшиеся восемь месяцев он жил в своих апартаментах в отеле «Ритц». Четыре месяца, пока его не было в Лондоне, великолепные апартаменты с видом на Сент-Джеймский парк оставались незанятыми. История умалчивает, почему Генри оставлял свои комнаты при себе: то ли ему была ненавистна мысль, что неизвестно кто будет плескаться в его мраморной ванне, то ли не желал заполнять бумаги при въезде и выезде. Управляющие никогда не беспокоили отца, зачем они стали бы беспокоить сына? Эта программа выполнялась из года в год за исключением тех случаев, когда Генри неожиданно уезжал в Париж, потому что какая-нибудь местная девица слишком близко подошла к алтарю. Конечно, почти каждая девушка, с которой встречался Генри, хотела выйти за него замуж, причем многие стали бы жить с ним, даже если бы он не имел ни пенса. Однако Генри не видел достаточных оснований быть верным одной женщине. «У меня сто лошадей и сто друзей мужского пола, — объяснял он тем, кто доискивался причины, — почему я должен приговорить себя к какой-то одной бабенке?» На такую неотразимую логику не находилось ответа.

История Генри так бы и закончилась, как, по-видимому, повелела судьба, если бы в нашем мире люди, подобные Генри, не начинали от неожиданности заикаться.

Шли годы, и у Генри выработалась привычка ничего не планировать заранее: опыт и его находчивый слуга Баркер заставили его поверить, что очень богатые люди могут приобрести что угодно и справиться с любыми последствиями, которые могут встретиться позже. Однако даже Баркер не смог справиться с таким непредвиденным случаем. Мистер Чемберлен заявил 3 сентября 1939 года, что британский народ находится в состоянии войны с Германией. Генри считал, что Чемберлен поступил необдуманно, объявив войну сразу после Уимблдонского турнира, и что еще более необдуманно поступило Министерство обороны, призвав Баркера на службу Его Величеству Королю и оторвав его от службы Великому Паше.