36 рассказов - Арчер Джеффри - Страница 74

— Никто не вправе запретить вам подавать подобные жалобы, сэр. Но я уверен, что наш министр объяснит вашему послу в предельно учтивых и дипломатичных выражениях, что по швейцарским законам Министерство иностранных дел не имеет права требовать таких разглашений.

— Что ж, если вы так ставите вопрос, я отдам распоряжение нашему Министерству торговли замораживать с нигерийской стороны все грядущие торговые соглашения с представителями Швейцарии, пока вы не назовете нам требуемые имена.

— Это ваше право, министр, — ответил председатель, не двигаясь с места.

— Нам, возможно, придется также пересмотреть все уже готовящиеся сделки ваших сограждан в Нигерии. И я лично прослежу, чтобы из договоров были исключены пункты о соответствующих штрафных санкциях.

— Вам не кажется, что подобные действия будут несколько опрометчивы?

— Смею вас уверить, мистер Жербер, что я не задумываясь, приму такое решение, — сказал Игнатиус. — Если бы ради того, чтобы открыть эти имена, мне понадобилось поставить вашу страну на колени, я бы спокойно пошел и на это.

— Так тому и быть, — ответил председатель. — И все же это не изменит линии поведения или отношения банка к вопросу конфиденциальности.

— Если вы так настаиваете, сэр, я отдам распоряжение нашему послу сегодня же закрыть посольство в Женеве, а вашего посла в Лагосе, соответственно, объявить персоной нон грата.

Впервые за все время их разговора председатель недоуменно поднял брови.

— Кроме того, — продолжал Игнатиус, — я созову пресс-конференцию в Лондоне, на которой доведу до сведения СМИ всего мира крайнее неудовольствие нашего президента поведением вашего банка. Уверен, после подобной «рекламы» неожиданно выяснится, что многие ваши клиенты предпочли закрыть счета, другие же, еще недавно считавшие ваш банк безопасным прибежищем, сочтут необходимым поискать нечто более надежное.

Министр выдержал паузу, но ответа от председателя так и не дождался.

— Что ж, вы не оставляете мне выбора, — сказал Игнатиус, поднимаясь с места.

Председатель протянул руку, полагая, что министр наконец-то уходит, но тут же в ужасе отпрянул, увидев, как Игнатиус полез в карман и достал небольшой пистолет. Оба швейцарских финансиста так и застыли на месте, а министр финансов Нигерии шагнул вперед и прижал дуло к виску председателя.

— Мне очень нужны эти имена, мистер Жербер. Теперь до вас дошло, что я не остановлюсь ни перед чем? Если вы сейчас же их не назовете, я просто вышибу вам мозги. Это понятно?

Председатель еле заметно кивнул, на лбу у него выступили бисеринки пота.

— А он будет следующим, — пообещал Игнатиус, указывая на молодого помощника, который стоял в нескольких шагах от них, совершенно неподвижный и безмолвный.

— Дайте мне имена всех до единого нигерийцев, которые держат счета в этом банке, — тихо сказал Игнатиус, глядя на молодого человека, — или мозги вашего председателя сейчас разлетятся по всему ковру. Немедленно, вы слышите?! — резко добавил он.

Молодой человек взглянул на председателя. Тот весь дрожал, но слова его прозвучали вполне отчетливо:

— Нет, Пьер, никогда!

— Ладно, — прошептал в ответ помощник.

— Вы не можете сказать, что я не дал вам шанса.

И Игнатиус взвел курок. Пот теперь градом катил по лицу председателя. Молодой человек отвел взгляд, с ужасом ожидая выстрела.

— Просто превосходно! — сказал Игнатиус, убрал пистолет от головы председателя и вернулся к своему креслу. И председателя, и помощника била дрожь, оба не могли вымолвить ни слова.

А министр взял стоявший возле кресла потрепанный портфель и положил на стеклянный стол перед собой. Щелкнул замками. Поднял крышку.

Двое финансистов во все глаза глядели на плотные пачки стодолларовых купюр. Весь портфель — до последнего дюйма — был забит ими. Председатель быстро прикинул, что содержимое портфеля составляет около пяти миллионов долларов.

— Не скажете, сэр, — подал голос Игнатиус, — как мне открыть счет в вашем банке?

Не для продажи

В 14 лет Салли Саммерс выиграла в своей школе приз за лучший рисунок. И последние четыре года ее учебы серьезный спор шел лишь за второе место. Когда в выпускном классе она получила грант на обучение в художественной школе Слейда, никого из сверстников это не удивило. Выступая перед родителями, директриса сказала, что Салли наверняка ждет блестящее будущее — она в этом просто уверена — и скоро ее работы будут выставляться в крупнейших лондонских галереях. Салли льстили эти дилетантские похвалы, но она все еще сомневалась, есть ли у нее истинный талант.

К концу первого года учебы и преподаватели, и студенты оценили работы Салли. Ее рисовальную технику считали исключительной, а кистью она от семестра к семестру работала все уверенней. Но главное, что отличало ее работы, — это оригинальность замысла: проходя мимо полотен Салли, студенты всякий раз поневоле задерживали шаг.

В последний год учебы в школе Слейда ей присудили премию Мэри Ришгиц за работу в живописи и премию Генри Тонкса за графику — редкий дубль! Премии вручал сам сэр Роджер де Грэй, президент Королевской Академии художеств. Салли относилась к немногочисленной группе выпускников, о которых говорили, что у них «есть будущее». «Нечто подобное, — уверяла Салли родителей, — говорят о лучших выпускниках каждый год, но для большинства из них все заканчивается работой в художественном отделе рекламного агентства или преподаванием рисования скучающим школярам где-нибудь в глубинке».

После выпуска Салли оказалась перед выбором: тоже согласиться на работу в рекламном агентстве, стать учителем или рискнуть и, собрав все свои самые удачные работы, попытаться устроить персональную выставку в какой-нибудь лондонской галерее.

Родители были твердо убеждены: у их дочери есть, конечно же, есть талант. «Но что могут знать родители, когда ты их единственный ребенок?» — думала Салли. Тем более что один из родителей — преподаватель музыки, а другой — бухгалтер, который сам же признал, что они ничего не смыслят в живописи, просто есть что-то, что им нравится — вот и все. Но, похоже, родители готовы были содержать ее еще год, если она (говоря молодежным языком) так «запала» на это.

Но что бы там ни твердили родители, Салли очень переживала: еще один год, когда она не будет ничего приносить в дом, окажется тяжким бременем для родителей. После долгих раздумий она заявила им: «Год, только один год. А потом, если мои картины окажутся недостаточно хороши или никто не изъявит желания выставить их у себя, я займусь поиском настоящей работы».

Следующие шесть месяцев Салли работала часы напролет: студенткой она и не предполагала, что способна на такое. За это время она написала двенадцать картин. Она никому их не показывала, опасаясь, что родители и друзья не скажут прямо, что они об этом думают. Салли решила собрать целую папку работ и выслушать самый строгий и беспристрастный приговор от кого-нибудь из владельцев галерей, или еще более строгий — от тех, кто покупает картины.

Салли всегда была заядлой читательницей и по-прежнему жадно проглатывала книги и монографии о самых разных художниках — от Беллини до Хокни. Чем больше она читала, тем больше убеждалась: как бы ни был одарен художник, упорство и преданность делу — вот что выделяет немногих преуспевших из множества потерпевших неудачу. И это заставляло ее работать еще настойчивей, Салли стала отказываться от приглашений на танцы и вечеринки — даже в выходные со старыми друзьями: все свое свободное время она проводила в галереях и музеях на художественных лекциях.

К одиннадцатому месяцу Салли закончила двадцать семь работ и все еще сомневалась, есть ли в них признаки настоящего таланта. Она чувствовала, что пришла пора дать другим возможность высказаться об этих картинах.

Салли долго и пристально разглядывала каждое из двадцати семи полотен, а на следующее утро сложила шесть из них в специальную папку для картин, которую родители подарили ей на прошлое Рождество, и присоединилась к пассажирам, направлявшимся из Севеноукса в Лондон.