Первый отряд. Истина - Старобинец Анна Альфредовна - Страница 50

…Моя спутница опасливо входит в квартиру. Ее зеленые штаны оттянуты на коленках.

— Зинаида Ивановна поживет у вас какое-то время, — говорю я. — Если вам не нужны неприятности, соседям рассказывать об этом не стоит. Никому не стоит рассказывать… Зинаида Ивановна кушает мало. — Я вытаскиваю пачку тысячных купюр. — Этого хватит.

Мать протягивает было руку к деньгам, потом опускает. Потом снова протягивает. Тысячные купюры соскальзывают в карман национального костюма саами.

— А тебя. Тебя тоже ищут? — спрашивает она, глядя мне не в глаза, а куда-то поверх, точно пытаясь отыскать дырку во лбу.

— Да, меня они ищут тоже.

— И какое же твое третье желание? Ты тоже хочешь остаться?

Теперь она смотрит так, точно дырка нашлась и она пытается просверлить ее взглядом поглубже.

Я качаю головой отрицательно, сбивая прицел.

— Я хотела остаться. Но уже не хочу. Свое третье желание я сохраню про запас.

2

Путь к границе был долгим, земля вязкой, а воздух густым. Но рыцарь, который давно уже позабыл свое имя, приходил туда часто. Там, у самой границы, была башня из бурого камня. Рыцарь входил в эту башню и возносил молитву Вотану, отцу асов, великому богу войны. Он давно уже забыл все слова своего языка и молился на новом, тягучем, похожем на вой языке, который сам изобрел взамен утраченного.

— О великий! Взгляни, что стало с моими воинами! Как уродливо они растут, разрывая на себе кольчуги и латы! Как огромны стали их головы, как непомерно длинны и тонки их ноги. Если будет битва, эти воины не смогут сражаться… О великий! Ты не дал мне сына при жизни, я обрел сына здесь. Он явился ко мне из тьмы… Но взгляни, как он безобразен! О другом я мечтал. Я мечтал о белокуром мальчике-норде, в чьих жилах течет чистая, как горные реки, кровь асов. Этот нелюдь-гигант, тянущий ко мне руки, — мой вечный позор, моя пытка… О великий, я не хочу больше мстить, я хочу лишь вернуть чистоту обоим мирам, лежащим по обе стороны от границы. Я готов принести в жертву себя, и свое войско, и сына, и всех живущих и мертвых. Пусть исчезнем мы все в очистительном льде и пламени! Пусть придет Рагнарок! Пусть потом, когда пламя утихнет, лед застынет в огромную глыбу. И из глыбы вновь появится мир, красивый и правильный, как полярный кристалл… Пусть его населят златокудрые, озероглазые норды. Пусть они будут смеяться и петь, пусть слагают легенды о рыцаре, погибшем за них, пусть их кровь всегда будет чистой…

3

От подъезда идет грунтовая дорожка через поле обезглавленных августовских одуванчиков. Я оглядываюсь на отчий дом — двухэтажное пятнистое здание. Серо-белое: беззащитная бетонная кожа обнажается под осыпающейся известковой коростой. Из окна на втором этаже на меня смотрят мать и Зинаида Ткачева. Они чем-то похожи. Может, страхом. Или тем, что всю жизнь притворялись. У актеров и клоунов мимические морщины чуть глубже, чем у всех остальных…

Дорожка заворачивает к саамскому культурному центру. Он выстроен в форме чума, но штукатурка цвета морковного сока со сливками и колпак крыши цвета грунта на дорогом теннисном корте делает это строение похожим скорее на инопланетный коттедж, чем на исконное жилище саамских охотников… Напротив входа в культурный центр — стенд объявлений. Их много, телефоны разные, но текст примерно один: «Исцелю болезни. Изгоню духов. Летом организую лодочные экскурсии на Лоно зеро и Сейдозеро (возможность сфотографироваться на фоне священных мистических сейдов). Зимой предлагаю катание на оленьих упряжках. В любое время года экскурсии в оленеводческий производственный кооператив СХПК «Тундра». Сувениры, оленьи рога, шкуры, мясо, клюква». Я сверяю тот телефон, что записан у меня на клочке неба между оленьих рогов, с телефонами объявлений. Один из них совпадает. Это плохо. Нойд не должен писать объявления и устраивать лодочные экскурсии. Настоящий нойд точно не должен.

Я спускаюсь к воде. Поселок Ловозеро, по-саамски Луяввьр, или еще Лойъяврсийт, даром что переводится как «селение сильных у озера», стоит на реке. В озеро она впадает в нескольких километрах отсюда.

Река тихая, темная, поросшая вдоль берегов пушистым как мех камышом. В воде криво отражаются и без того кривые деревянные избы. В такой реке хорошо ловить рыбу, лягушек и раков-падальщиков. В такой реке хорошо топиться с камнем на шее. Я смотрю в воду, пока не начинаю чувствовать, что состою из воды на три четверти. Пока не вспоминаю, что утопление бывает синим и белым. Пока меня не начинает мутить.

— Уезжай, — сказал мне Эрвин тогда, в палате. — Прямо сей час, напиши отказ от лечения — и беги. Чем дальше, тем лучше. В медвежий угол. В глухую дыру. У вас в России есть такие места… Иначе она убьет тебя. После этого письма в баварский ландтаг, после всего, что тут было, Старуха убьет тебя.

— Грета Раух?

— Да, Грета Раух. Мать моей матери… Нашей с Эриком матери.

Нашей с Эриком…

За день до этого, когда меня неревели из реанимации в терапию, он пришел ко мне в палату с цветами и фруктами, как ни в чем не бывало. Как будто не он бросил меня одну на Той стороне. Как будто не он не договаривал, врал, притворялся с самого первого дня… Как будто не было ничего. Как будто я просто нахлебалась в бассейне воды, а он меня спас. Он пришел, такой длинноногий, такой белокурый, с букетом лилий. И врачи улыбались. Какая прелестная пара. Они был и тронуты. Они принесли большую зеленую вазу для лилий.

Он поставил лилии в вазу, они пахли болотом. Он сказал, это он меня спас, когда я утонула. Но не он отправился со мной на Ту сторону. И не с ним я была тогда, в самый первый раз, после «Зеленой феи», в стерильной квартире. Он сказал, у него есть близнец по имени Эрик. Это чисто наследственное. Передается в третье поколение. Он сказал, они даже не видели свою мать. Он сказал, их растила Старуха.

…Он говорил, а я слушала. И вдыхала гнилой аромат его лилий. И не понимала, где правда. Он говорил, а я впервые почувствовала, что внутри меня пусто.

Он говорил, что он не хочет мне зла. Что я должна забиться в самую глухую дыру. Такую, чтобы даже он не нашел.

Луяввьр. Селение сильных у озера. Заполярная глушь.

Я поднимаюсь от реки к деревянной избе.

Дверь открывают не сразу.

4

Мы не видели нашу мать, но Старуха нам все объяснила.

Единственное, что оправдало существование матери, — это наше рождение. Рождение близнецов. Рождение воинов.

По-видимому, говорила Старуха, духи воинов вошли в наши тела, миновав тщедушное тело Герды.

Единственное, что оправдало существование Герды, — это наше рождение. Больше она была ни на что не годна. Больше в ней не было смысла. Вместо вечности она подсунула бы нам сосиски и пиво, говорила Старуха. И не стоит сильно жалеть о том, что всепронзающая энергия Врил забрала ее никчемную жизнь сразу же после родов.

Старуха приняла роды сама, и сама закрыла глаза нашей матери. Слишком узкие бедра. С такими бедрами невозможно родить двойняшек.

Мы остались без матери, потому что у нее были слишком узкие бедра. И еще потому, что Старуха не вызвала «скорую», когда отошли воды.

Кесарево сечение — неправильный способ рождения героев. Сыновьям Люцифера не пристало являться на свет под ножом хирурга, на стерильной клеенке. Сыновья Люцифера расчищают себе дорогу сами.

Мы расчистили себе дорогу сами, как хотела Старуха.

Первым делом, едва родившись, мы совершили убийство.

У нее были узкие бедра, а нас было двое.

Мы убили ее, потому что нас было двое.

Мы не просто братья. Не просто близнецы-братья. Эрик и Эрвин — мы совершенно неотличимы. Наши тела умеют повторять движения друг друга, наши сердца бьются в одинаковом ритме, мы вдыхаем и выдыхаем воздух одновременно, нам снятся общие сны, мы знаем мысли друг друга, нам не нужны слова, наши светло-голубые глаза одинаково щурятся, если мы идем босиком по песку, за нами тянутся одинаковые следы.