Серафина - Хартман Рейчел - Страница 34

— Почему вы так уверены?

— Я… я думаю из-за деталей, которые они запомнили — и которые упустили. Увы, не могу сказать, что это больше, чем просто интуиция.

А еще я умолчала, что сама была не новичком во вранье, и оттого имела представление о подобных вещах.

— Не стоит так поспешно сбрасывать интуицию со счетов! Я советую своим людям прислушиваться к внутреннему голосу. Конечно, насчет вас они ошиблись. — Он бросил на меня раздраженный взгляд, но потом, похоже, передумал. — Поправка. Они ошиблись, поверив, что я дал вам разрешение поговорить с заключенными, но они были правы насчет вас самой.

Как он умудрялся по-прежнему нормально ко мне относиться после того, как отвратительно я с ним обошлась? Меня окатило теплой волной стыда.

— Про… простите меня…

— Ничего страшного. — Он отмахнулся от моих смущенных слов. — В общем-то, все вышло даже удачно. Мы с вами, кажется, движемся к общей цели. И теперь, разобравшись, можем помогать друг другу.

Он думал, что я прошу прощения за ложь, но в этом я уже покаялась.

— И еще… э-э-э… простите за то, что я вам сказала. Вчера.

— А! — Он наконец улыбнулся, и тревожный узел у меня в груди ослаб. — Вы, значит, еще и из-за этого молчали. Забудьте. Я уже забыл.

— Я вам нагрубила!

— А я оскорбился. Все вышло прямо как по учебнику. Но давайте оставим это в стороне, Серафина. Мы в одной команде. — Я не поверила его легкомысленному тону, принц заметил мои сомнения и добавил: — У нас с Сельдой был о вас долгий разговор. Она удивительно красноречиво вас защищала.

— И даже не упомянула, что я раздражительная?

— О, конечно, упомянула. И она права. — Его, кажется, позабавило выражение моего лица. — Хватит дуться. Нет ничего плохого в том, чтобы укусить, если вам наступили на хвост. Вопрос только в том, что я сделал?

Укусить… Хвост… Я скрестила руки на груди.

— Сельда заметила, что вы не любите разговоры о личном, а я определенно пересек черту. Вот. Приношу извинения.

Я в смущении уставилась на свои ноги.

— Но конкретно в этом случае, — продолжал принц, — мне кажется, было еще кое-что. Вы ведь на самом деле ответили на мой вопрос. — Он самодовольно откинулся на стену, будто отгадал какую-то сложную загадку. — Я спросил, каково это — быть такой талантливой, и вы предложили мне самое прямое сравнение: так же, как быть бастардом! И, немного поразмыслив, я понял. Все пялятся на вас из-за чего-то, над чем вы не имеете власти и чего не добивались. Ваше присутствие смущает других людей. Вы всегда на виду, хоть на самом деле не хотите выделяться.

На долю секунды у меня перехватило дыхание. Что-то внутри дрогнуло, словно струна уда, тронутая его словами, и мне почудилось, если вдохну, она умолкнет. Он не знал правды обо мне и все же понял глубоко спрятанную истину, которой никто больше не замечал. И, несмотря на нее — или, может быть, из-за нее, — решил, что я заслуживаю доверия, заслуживаю серьезного отношения. От того, как он поверил в меня, на одно головокружительное мгновение мне захотелось стать лучше, чем на самом деле.

Глупо позволять себе такие мысли. Я была чудовищем — и этого никак не изменить.

Я едва не сорвалась на него, чуть было в самом деле не выпустила чудовище, но что-то меня остановило. Он не просто анализировал меня, как какой-нибудь бесстрастный дракон. Он рассказывал мне в ответ истину о себе. И она сияла, словно бриллиант. Это было необычно — и очень щедро. Если сейчас оттолкнуть этот дар, другого не будет. Я вдохнула и дрожащим голосом произнесла:

— Спасибо, но… — Нет, никаких «но». — Спасибо.

Он улыбнулся.

— Вы не так просты, как кажется на первый взгляд. Этот вывод я сделал уже не один раз. Кто из порфирийских философов вам больше всех импонирует?

Вопрос был такой внезапный, что я чуть не рассмеялась, но по крайней мере он наконец снова разговорился:

— Вы узнали ту цитату, и я подумал: наконец-то человек, который читал Понфея!

— Боюсь, недостаточно. У папы были его «Избранные сочинения»…

— Но вы и других философов читали. Признавайтесь! — Он в нетерпении наклонился вперед, поставив локти на колени. — Я бы предположил, что вам нравится… Архибор. Он был так увлечен жизнью разума, что даже не потрудился проверить, работают ли его теории в реальном мире.

— Архибор был напыщенным ослом. Я предпочитаю Неканса.

— Этого угрюмого сухаря! — воскликнул Киггс, хлопнув себя по ноге. — Он заходит уж слишком далеко. Будь его воля, от нас бы не осталось ничего, кроме эфемерных бестелесных умов — так и плавали бы в эфире, полностью отделившись от материального мира.

— Разве это было бы так уж плохо? — спросила я сорвавшимся голосом. Он снова зацепил что-то личное — или я уже так расчувствовалась, что меня можно было задеть даже самым безобидным замечанием.

— Просто я думал, что вам больше нравится Понфей, вот и все, — сказал он и принялся изучать невидимое пятнышко на рукаве дублета, давая мне возможность взять себя в руки.

— Философ-правовед?

— Видимо, вы читали у него только ранние работы. Весь его гений раскрылся в поздних сочинениях.

— Разве он не сошел с ума? — Я попыталась изобразить презрительный тон, но, судя по лицу принца, промахнулась и попала прямиком в «уморительный».

— Фина, если это было безумие, то нам о таком безумии можно только мечтать! — воскликнул Люциан, забывшись. — Я найду вам его последнюю книгу. — Он снова посмотрел на меня, и его глаза сверкнули в свете фонаря — или, быть может, то был отблеск горевшего внутри радостного предвкушения.

Этот энтузиазм невозможно ему шел. Я поняла, что пялюсь, и опустила взгляд на руки.

Принц кашлянул и поднялся, спрятав монету в камзол.

— Так. Ладно. Завтра утром отнесу монету Ормы к Эскар — посмотрим, что она скажет. С моей-то везучестью в посольстве наверняка решат, что мы укрываем преступника; вряд ли она простила мне нерасторопность с тем новоперекинувшимся — да и приглашение на танец тоже, если на то пошло. Расскажите своему учителю подробности, которые узнали у рыцарей, я буду очень признателен. Если бы нам удалось вычислить нарушителя, мы могли бы убедить посольство, что прилагаем все усилия к… Я собирался сказать «к поддержанию порядка», но для этого уже поздновато, пожалуй?

— Значит, до завтра, — сказала я и мысленно схватилась за голову. Это принц должен был меня отпускать, а не наоборот. Меня передернуло от собственной наглости.

Но он, казалось, не заметил нарушения этикета. Я присела в реверансе, чтобы сгладить неловкость. Он улыбнулся и открыл передо мной дверь башни. Отчаянно барахтаясь в хаосе мыслей, я попыталась придумать, что еще сказать ему перед уходом, но в голове внезапно наступила пустота.

— Доброго вечера, Серафина. — И принц закрыл дверь.

Раздались и затихли шаги — он поднялся в башню. Что он там делал? Это было не мое дело, конечно, но я несколько мгновений держала руку на дубовой двери.

И так долго простояла неподвижно, что едва не выпрыгнула из шкуры, когда рядом раздался голос:

— Госпожа концертмейстер? Вам плохо?

За спиной у меня обнаружился один из музыкантов — тощий сакбутист, чье имя я никак не могла запомнить. Видимо, проходил мимо и заметил мой коматозный вид. Он нерешительно приблизился.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Нет, — прохрипела я гулко, словно нарушая многолетний обет молчания. — Спасибо.

А потом, опустив голову, смущенно обогнула его и поспешила обратно в тот коридор, что вел к моим покоям.

14

На следующий день был канун прибытия Комонота, и Виридиус собирался зарепетировать нас до полусмерти. Пришлось подняться еще раньше обычного — надо было первым делом связаться с Ормой, чтобы потом передать Киггсу его слова. Я сыграла на спинете наш аккорд и принялась ждать, обжигая язык чаем и раздумывая, где искать Киггса в это время дня. У него был кабинет рядом с главным караульным помещением, но ведь он и в городе проводил много времени.