Выбери любимый жанр

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Техника

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии
оксана2018-11-27
Вообще, я больше люблю новинки литератур
К книге
Professor2018-11-27
Очень понравилась книга. Рекомендую!
К книге
Vera.Li2016-02-21
Миленько и простенько, без всяких интриг
К книге
ст.ст.2018-05-15
 И что это было?
К книге
Наталья222018-11-27
Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни
К книге

Предтеча - Логинов Святослав Владимирович - Страница 18


18
Изменить размер шрифта:

В скором времени университет представлял собоё зрелище попросту неприличное. Ни одно собрание не обходилось без выяснения отношений. Соколов, Мечников и Ценковский сражались спина к спине, доказывая, что полезнее было бы приобрести новые препаративные микроскопы, чем тратить деньги на покупку земель для отдачи их в личное пользование господам профессорам.

Противную партию возглавлял ректор университета Иван Дмитриевич Соколов. Чтобы различать двух Соколовых из называли «ректор» и «химик». Иван Дмитриевич был когда-то неплохим математиком, но уже давно забросил тригонометрию, которй занимался в молодости, и жаждал лишь покойного и обеспеченного житья. В Соколове-химике он увидел личного врага, всячески старался ему досадить, не брезгуя при этом ничем. Зная больное место Николая Николаевича, он даже издал специальный приказ, требующий, чтобы соперник везде и всюду именовался Николаем Парамоновичем. Приказ произвёл обратное действие: в отчётах совета и в университетский записках Соколова-химика стали писать без инициалов, а его врага и вовсе уж обезличено – ректор.

Собирание такого рода маргарит отнимало изрядно времени, сил и здоровья. Но всё же, едва лаборатория пришла в приемлимый вид, как Соколов взялся за работу. Мария Николаевна, безвыездно жившая с новорожденным Коленькой на дачах Малого Фонтана, почти не видела мужа.

Никакие споры с палимпсестовыми не могли отвлечь Соколова от главного дела: спора с Бутлеровым. Бутлеров для доказательства своей точки зрения синтезировал причудливые одноосновные спирты. Они показывали все свойства частично металлизированного водорода, но не окислялись в привычных для спиртов условиях. Ни в одной из статей Бутлеров не упоминал о Соколове, но само направление его работ говорило, что он непрерывно спорит с предшественником, утверждает свою правоту, а сделать это можно, лишь доказав, что закон образования и окисления спиртов иной, нежели полагает Соколов.

В свою очередь, Николай Николаевич вернулся к производным глицериновой кислоты. За эти годы глицериновую кислоту испытывали мсногие химики и в том числе Фёдор Бейльштейн, получивший из подаренных Соколовым образцов иодистое соединение, изомерное с иодпропионовой кислотой. Действие окиси серебра на органические соединения иода – давний и верный способ получения новых спиртов, и потому, едва статья Бейльштейна появилась в либиховских Анналах, как не менее десятка химиков начали подобные изыскания. Результаты получались противоречивые, нечёткие, и постепенно интерес к ним упал.

Тогда-то, после двухлетнего перерыва подключился к работе Соколов. Он-то хорошо знал, как нежны и капризны производные глицериновой кислоты, как легко они разлагаются, теряют воду, переходят в простейшие кислоты. Реакции Соколов проводил в самых мягких условиях, во время выделений и кристаллизаций никогда не нагревал растворы, хотя это растягивало простые операции на многие недели. Но зато он сумел получить ещё одну кислоту, изомерную молочной, но вполне от неё отличную. Молочных кислот оказалось более, нежели допускала теория Бутлерова.

«Факты, не объясняемые существующими теориями, наиболее дороги для науки, от их разработки следует по преимуществу ожидать её развития в ближайшем будущем», – писал Бутлеров в одной из статей. Теперь такие факты имелись у обеих теорий.

Статью о молочной кислоте Соколов поместил в «Записках Новороссийского университета», хотя в Одессе почти не было людей, способных понять её. Общество восприняло публикацию лишь как попытку доказать, что деньги на обзаведение лаборатории трачены не зря. Профессор нравственного богословия протоиерей Павловский выразил общее мнение, отечески попеняв Соколову:

– Многие тысячи трачены на оное молочное скисание, храм же университетский стоит пуст и неблаговиден.

– Деньги трачены на науку, как и пристойно университету, – возразил Соколов.

Отец Михаил, добрейший человек, шумно вздохнул, но продолжал увещевать строптивца, призвав на помощь авторитет преподобного Иоанна Вишенского:

– «Поеретичели вси обитальницы Малой России и от бога далече устранишася, к неверию и зложитию припрагше, егда на мирскую мудрость ся полакомили».

«Братие, не высокоумствуйте…» – вспомнил Соколов, но говорить не стал, лишь улыбнулся, произнёс: «Грешен, батюшка», – и пожертвовал на восстановление иконостаса церкви святых Кирилла и Мефодия двадцать пять рублей.

Мир с Павловским был восстановлен.

А Одесса оставалась прежней. Зимой было холодно и слякотно, мокрый снег сменялся дождём, город отсыревал не хуже северного Петербурга. Летом солнце раскаляло немощёные улицы, клубы ядовитой пыли носились между домов, свет резал глаза, жара терзала больную грудь. А ведь многие иногородние профессора приехали сюда потому, что сильно скудались здоровьем и поверили рассказам врачей об итальянском климате города.

Быть может, если в городе насадить сады и вымостить улицы, он и стал бы пригоден для житья, но в теперешнем виде жить в Одессе было положительно невозможно. Соколова изматывал непрестанный кашель, в груди клокотала тягучая со сгустками крови мокрота, нервы раздражились до крайности. Особенно выводил из себя не смолкавший ни днём, ни ночью стон горлинок под крышами. Соколов стал зол, нетерпим и уже своей охотой ввязывался в факультетские распри.

И так было не с ним одним. Академик Билярский – не старый ещё мужчина, страдавший как и Соколов грудным катаров, сгорел в несколько месяцев. Открылось кровохаркание у приятеля Соколова доцента Модестова и у недруга – Абашева. За пять лет четыре профессора сошли с ума. Так что не удивительно, что вскоре началось бегство из университета приезжих преподавателей.

Единственным петербуржцем, на кого губительный черноморский климат не оказывал действия, был Александр Андреевич Вериго. Он взял в свои руки управление лабораторией, занятия со студентами, число которых приближалось к сотне, хорошо и много работал сам. После защиты магистерской диссертации его, несмотря на сопротивление партии ректора, произвели в доценты. Ещё через два года Александр Вериго получил диплом доктора наук.

Начался 1868 год. В январе в Петербурге состоялся первый съезд русских естествоиспытателей. Ни один из химиков Новороссийского университета на съезде не был. Соколов тяжело болел, Вериго, не утверждённый в звании, не сумел получить командировки, а профессор Абашев ехать не пожелал, поскольку был обижен на весь Петербург и особенно на Менделеева за разгромный отзыв о своей докторской диссертации. Он посылал диссертацию в Петербург из рассчёта, что раз её не принял Соколов, то Менделеев непременно похвалит. И вот ведь – сорвалось!

Так одесские химики оказались в стороне от величайшего события: образования Русского химического общества. Сбылась мечта Соколова, для исполнения которой он немало потрудился десять лет назад. Общество разом осуществило всю намечавшуюся когда-то программу: в заседаниях заслушивались учёные сообщения, обсуждались работы иностранных химиков и, главное, Общество начало издавать журнал. Вновь после девятилетнего перерыва, появился на свет специальный журнал на русском языке. Хотя и он слишком большим успехом не пользовался. По огромной империи с трудом расходилось восемьдесят экземпляров. Из всех провинциальных университетов подписались на него только два: Харьковский и Новороссийский.

Первые три книжки Соколов увидел в конце шестьдесят девятого года, когда вернулся из пятимесячной поездки за границу. Он взял их в руки со смешанным чувством радости и зависти. Наконец-то сделано, но не им… Здесь он тоже оказался, как выразился когда-то Энгельгардт, – предтечей.

В заметке на первой странице говорилось: «Потребность в химическом обществе высказывалась уже с давнего времени, в правильных собраниях химиков Петербурга друг у друга, несколько лет назад.» Это о нём, о его кружке. «В последнее время, когда изучение химии, не только в Петербурге, но и в других русских научных центрах, приняло большие размеры, а круг русских химиков значительно увеличился, необходимость химического общества сделалась ещё ощутительнее, чем прежде.» И это тоже о нём, о его одесском житии; ему протягивает руку далёкий, опрометчиво оставленный Петербург. Хотя не только о нём думали устроители общества, а обо всей неустроеннолй России, О Московском университете, где до сего дня нет ни толковых преподавателей, и ничего похожего на пригодную к делу лабораторию, о Киеве, где стараются Гарницкий с Алексеевым, о Харьковском и Казанском университетах, более благополучных, нежели другие.