Стёртые буквы - Первушина Елена Владимировна - Страница 41

Эдред хмыкнул, но внутренне возликовал. Как любой человек, искренне увлеченный своей работой, он всегда был рад заметить хоть крупицу интереса в другом, а кроме того, ему нравилось поучать, наставлять и руководить — вполне простительная слабость. Андрет тоже ничего не имел против — раз уж ему предстояло жить в этом городе, надо было вписываться в новую жизнь.

В чем-то это оказалось сложнее, чем обещала Ксанта. Дела о кощунстве были своим особым мирком, и чтобы начать разбираться что к чему, надо было повариться в этом котле примерно столько же, сколько и Эдред. Для подобных дел не было единых незыблемых законов — ведь трудно людям ясно судить о божественных делах, и практически каждый храм устанавливал свои правила. Кроме того, эта игра шла в Венетте уже не одну сотню лет, и за это время была придумана масса уловок, позволяющих обходить закон с той или иной стороны. А поскольку Андрету не хотелось барабанить наизусть чужие слова, не понимая их смысла, то все пять лет, проведенных у Эдреда, он учился, как проклятый, и у него есе время было ощущение, что он гонится за дикой лошадью, пытаясь одновременно поймать ее за хвост и не получить удар копытом.

Но с другой стороны, кое-что оказалось проще, чем он думал. У него просто не было времени тосковать о прошлом. Настоящее было до отказа забито событиями. При этом ему начинало всерьез нравится его новое занятие, его забавляла разница между тем, как он или другие люди воспринимают мир, и тем, каким он оборачивается на самом деле.

Даже когда дело дошло до неизбежных визитов в тюрьму, то это тоже оказалось не так страшно, как он поначалу предполагал. Во-первых, Эд-ред терпеть не мог затягивать процессы, он всегда не только тщательно готовился сам, но и требовал не менее тщательной подготовки от противной стороны (большинство «противников» были его бывшие ученики). Поэтому дольше недели Андрет в тюрьме никогда не задерживался. Во-вторых, тюрьма была не чета прежней — со сносной кормежкой, окнами и даже крошечным садиком во внутреннем дворике. Если не было большого наплыва клиентов и Андрету доставалась отдельная камера, он целые дни проводил за работой и почти не замечал своего заключения — разве что завтрак, обед и ужин приносили прямо в «кабинет». Случалось, попадал он и в общие камеры, но там хорошо знали, что он за птица, и относились с уважением. Правда, пару раз его все же пытались побить ревнители чистоты веры, но их урезонивали их же приятели. Андрет, в свою очередь, никогда не отказывался помочь советом или оформить какую-нибудь бумагу. На этой почве он даже завел себе «односторонних» друзей — некоторые из его соседей по камере считали его закадычным другом, и Андрет обычно не развеивал их иллюзии.

Спору нет, стоять в зале суда рядом с клиентом с веревкой на шее, слушая приговор, было не очень приятно. Но и к этому он притерпелся. Не всегда они вчистую выигрывали дела, иногда обвиняемого присуждали к штрафу, иногда к стоянию на коленях на ступенях оклеветанного храма, иногда «оставляли в подозрении». И все же опасность всерьез угрожала жизни Андрета не больше, чем два или три раза за всю его карьеру. Так что и здесь все оказалось довольно сносно.

А когда примерно через полгода Эдред смог через знакомых передать потихоньку весточку в Юнатру о том, что Андрет жив-здоров и не бедствует, то ему, Андрету, стало решительно нечего больше желать от жизни.

Однажды при случае Андрет поинтересовался у Эдреда, случалось ли Ксанте выступать в суде по делу о кощунстве. Тот рассказал с видимым удовольствием:

— Собственно говоря, мы так и познакомились. Один не в меру сообразительный второй помощник накатал донос на первого, будто тот говорил, что он-де на одном из островов едал черепаховый суп и тот был чрезвычайно вкусен. А поскольку единственная в Венетте черепаха ксан-тина, помощник решил счесть это высказывание кощунством в адрес храма Тишины. Ксанту в суд притащил сам обвинитель. Должно быть, рассудил, что храм маленький и бедный, и от такого жирного куска не откажется. Но Ксанта — гм! не сочти за кощунство! — выказала в суде поразительную тупость. Сначала она вообще долго не могла понять, чего от нее хотят. А когда ей наконец растолковали, в чем дело, сказала буквально следующее… Погоди, я тогда специально записал, чтоб не забыть. Где у нас это дело? Ага, вот. Слушай… «Что вы можете сказать по поводу подтвержденных ранее свидетельскими показаниями слов обвиняемого, будто черепахи хороши в супе? — Что я могу сказать? Я вижу только один выход — сварить суп из Гесихии и попробовать его. Если он окажется невкусным, значит, слова обвиняемого — гнусная ложь. А если вкусным —'- придется признать, что это правда. Но, честно говоря, мне совершенно не хочется заниматься ничем подобным». В тот момент я подумал, что она будет моим следующим клиентом. Но как-то все обошлось. Судьи посмеялись и оправдали любителя деликатесов. Ну а потом она сама меня разыскала — ей, видишь ли, было интересно, часто ли у нас происходят такие истории. Когда выяснилось, что часто, она долго фыркала от возмущения, а потом спросила, что можно сделать…

Андрет впервые попал в Дивно Озерце на втором году своей службы у Эдреда. Дело было из разряда дурацких, вовсе не денежных, да к тому еще и опасных, так как касалось ни больше ни меньше, как храма правосудия Айда. Некий доброхот донес на шорника Вежжиса из Стременного переулка, будто вышеупомянутый шорник хвастался в кабаке, что он-де знает тайные слова, способные разом приворожить к нему любую женщину. В таком хвастовстве ничего из ряда вон выходящего не было, но вот дальше начиналось кое-что особенное. Вежжис будто бы говорил, что Дейя, первая жена Айда, научила его какой-то особой ласке, от которой женщины буквально сходили с ума. Все женщины также с молодых ногтей знают об этом особом удовольствии и стоит шепнуть любой из них на ушко «КАЛ» — то есть «Королевская Айда Ласка», как чона тут же пойдет за тобой, как пришитая, и не успокоится, пока не залучит тебя к себе на ложе. И дальше в том же духе. Вежжис клялся и божился, что ничего подобного не было вообще, а что касается женщин, он чрезвычайно робок и неопытен.

Читая донос, Андрет не знал смеяться ему или ругаться, а потому делал то и другое попеременно. Но Эдред не разделял его веселости.

— Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела, — сказал он. — Эта первая жена Айда нам еще боком встанет. Жрецы будут злые, как собаки, вот увидишь.

И через несколько дней Андрет понял, что имел в виду его хозяин. Нравы в храме Айда действительно были чрезвычайно суровыми. Жрецы считали, что скверну надо уничтожать со всевозможным усердием, не давая ей соприкасаться с порядочными гражданами. Поэтому они полагали, что лучше покарать невинного (который не мог быть совершенно невинным, раз возбудил подозрение в кощунстве, ведь очевидно, что дыма без огня не бывает), но ни в кем случае не оставлять ни одного виноватого разгуливать по белу свету. Одного тайного обвинителя и дурной молвы об обвиняемом было бы достаточно для немедленного вынесения приговора. Но, на счастье Вежжиса, дурная молва о нем не ходила, и поэтому защитников все же допустили к процессу.

Хотя, как на первый взгляд показалось Андрету, сделано это было исключительно для того, чтобы повесить не одного кощунника и сквернавца, а двоих. Имени обвинителя им не открыли, а искать других свидетелей запретили — «это приведет к недопустимым задержкам». Разрешили, правда, испытание каленым железом, но сам Вежжис при этом известии заорал благим матом, залился слезами и готов был признаться во всем и сразу, если бы Эдред не заткнул ему рот.

Теперь уже Андрет думал, что дело — труба, а вот Эдред как раз не унывал. Он заплатил кому надо и сколько надо, и на следующий день у них было имя доносчика — бондарь Дангс из Бочарова переулка.

— Будем покупать или пугать? — поинтересовался Андрет.

— Покупать или пугать поздно, донос уже есть, и назад его не заберешь — жрецы не отдадут, — отмахнулся Эдред. — Будем искать смертную вражду.