Зельда Марш - Норрис Чарльз - Страница 47

— Вы… вы никому ничего не должны, мисс Зельда. Это был… под-д-арок. Вы нам нужны здесь. Вот мы вас и выписали. Мадам готова была расцеловать меня, когда я предложил это. Она давно хотела взять кого-нибудь, чтобы присматривать за всем в доме. Вам следовало сразу написать нам… Я говорю — нам, потому что я очень подружился с мадам. Я восхищаюсь ею! Это — великодушная женщина. Каждый день я навещаю ее. И мы беседуем. Если бы вы приехали раньше, жильцы бы не разбежались. Ведь некому было следить за порядком! Уже с прошлого августа пустует много комнат. Все поживут недельку-другую, а потом… вы же знаете, как близко она принимает это к сердцу. Когда уехал Мэсис, она даже плакала, больно было на нее смотреть.

— Ронни еще служит?

— Нет, ушла. С тех пор у нас перебывало много девушек. Мадам говорит, что они обкрадывали и ее, и жильцов.

— А вы все в той же комнате, Джон? И по-прежнему занимаетесь каким-то таинственным делом за запертой дверью?

Лицо Джона снова залилось краской и даже перекосилось от смущения.

— Ну, не будьте старым дуралеем, Джон. Никого не касается, чем вы заняты. Вы, вероятно, фальшивомонетчик, и в один прекрасный день полиция накроет вас и нам все станет известно… О, как приятно возвратиться сюда, Джон! Нью-Йорк! Как я его люблю! И я первый раз вижу его в снегу. Красиво, правда?

На Шестой авеню они пересели в вагон воздушной дороги.

— Что… что сталось с Джорджем, мисс Зельда? — с усилием спросил Джон. — Где он теперь?

— Понятия не имею. Он, верно, выступает с какой-нибудь другой женщиной… Но не в «Орфее». Я купила на вокзале «Театральное обозрение» и в поезде прочитала его от начала до конца, но нигде не встретила его имени.

— А вы… вам тяжело думать о нем, Зельда?

Тон, каким были произнесены эти слова, заставил Зельду бегло взглянуть на Джона. Бедный Джон! Он все так же любит ее.

— Не могу сказать, чтоб тяжело, — ответила она задумчиво. — Но я все еще тревожусь за него, беспокоюсь, думаю, не нужна ли ему… Уверена, что порой и он тоскует обо мне и, когда я думаю об этом, у меня болит душа. Мне бы очень хотелось, чтобы Джордж выпрямился. Очень! Вот все, что я чувствую к Джорджу Сельби. Да, я желаю ему удачи и счастья, но… не со мною. Он навсегда ушел из моей жизни. И никогда, никогда я не захочу, чтобы он вернулся. Нет, Джон, теперь я буду жить своей, отдельной жизнью. Это мое единственное стремление. Год назад у меня были мечты о настоящем театре, но это прошло. Теперь я хочу просто работать, ни от кого не зависеть, быть самой себе хозяйкой. Мужчины… — Она остановилась, тряхнула головой и не докончила фразы. — Вы — единственный порядочный мужчина из всех, которых я знаю. Я всегда буду ценить вашу дружбу и вспоминать о вас хорошо, что бы со мной ни случилось.

С бьющимся сердцем очутилась Зельда перед старым домом мадам Буланже и, подняв глаза, осмотрела его весь, до труб на крыше. Потом вошла за Джоном внутрь.

В низенькой гостиной первого этажа она нашла мадам в кресле у окна, с одеялом на коленях, с вязаным мешком через плечо. Седая, усатая, мрачно сведя густые брови, она смотрела на входившую Зельду. Та подбежала и встала на колени у кресла. Обе, вдруг лишившись слов, только какими-то звуками и могли выразить свои чувства. От старой француженки по-прежнему пахло чесноком, но Зельда не нашла в этом ничего неприятного. Порывисто поцеловала она жесткую, со вздутыми венами, старую руку.

— Все еще нездоровы, да, мадемуазель? Когда человек заболеет, он только тогда понимает, какое это счастье быть здоровым — не так ли? Вы еще очень плохо выглядите. Но хорошо, что вы приехали сюда. У maman Буланже, вы — дома. Все мои дети возвращаются сюда, чтобы забыть прошлое и начать все сначала. Скажите мне, мадемуазель… нет, теперь ведь вы — мадам…

— Зовите меня просто Зельдой, — попросила молодая женщина.

— Хорошо, моя девочка. Так у вас были неприятности?

— Все уже позади. Я так благодарна вам, что вы выписали меня сюда! Я бы умерла от болезни и нужды, если бы осталась в Сан-Франциско. И я буду работать для вас, как никто до сих пор не работал…

— Ну, ну, оставим это. А что с вашим мужем?

Зельда покачала головой.

— Не знаю, мадам. Мы разошлись. А потом три месяца я была в больнице.

— Да, Джон мне говорил. Вы мне все расскажете как-нибудь потом. Но где же Джон? Позовите его, детка. Зачем он ушел?

Джон оказался за дверью, на узкой темной лестнице, и немедленно был извлечен оттуда. Он принялся готовить шоколад на маленькой плите, отказавшись от помощи Зельды. Мадам Буланже, кивая головой в его сторону, шепотом поведала о том, что он каждый день приходит готовить ей шоколад, а потом они беседуют, чаще всего о Зельде. Многозначительные ужимки старой женщины показывали, что она отгадала тайну Джона.

Скоро все трое пили дымящийся ароматный напиток, и Зельда стала рассказывать о больнице.

— Долгие месяцы, что я провела среди этих ужасов, и мое собственное горе совсем меня сломили. Все мое мужество исчезло и, когда мисс Кэрмоди сказала, что мне пора выписываться, я плакала, как ребенок, и умоляла ее не выгонять меня. Но она ответила, что у них больница, а не богадельня, дала мне двадцать пять центов из собственного кармана и посоветовала обратиться в Благотворительное Общество и попросить какой-нибудь работы…

Зельда тихонько покачала головой и продолжала:

— Пожалуй, мисс Кэрмоди хорошо сделала, что прогнала меня, иначе я не очутилась бы здесь. Больница мне была ненавистна, но еще более ненавистной была мысль выйти из нее, снова начать жить… Должно быть, у меня от болезни и всего остального помутилось в голове… — добавила она с грустным недоумением.

Дальше Зельда описала, как, запуганная, дрожащая, чуть не падая от слабости, бродила она по городу, и, наконец, добралась до Благотворительного Общества.

Там, когда она попросила снабдить ее небольшой суммой, чтобы добраться до Нью-Йорка, ее подвергли строжайшему перекрестному допросу, забросали такими дерзкими и назойливыми вопросами, будто она просила помочь ей вступить на путь порока. Им надо было знать, на какого рода заработки она рассчитывает в Нью-Йорке, а когда она чистосердечно призналась, что ей это еще самой неясно, но она надеется, что ее друг, мистер Чепмэн, найдет ей какую-нибудь работу, — мистер Гиббоне, секретарь, стал весьма подробно выспрашивать о Джоне, кто он, чем занимается, как давно они знакомы и почему она рассчитывает на его помощь.

Несмотря на свою подавленность, Зельда еще сохранила достаточно уважения к себе, чтобы возмутиться этой бесцеремонно выказываемой подозрительностью. Уйдя оттуда, она отправилась на телеграф и упросила чиновника послать телеграмму Джону на общественный счет. Ответ пришел в тот же час — и самый утешительный. Джон звал ее в Нью-Йорк, обещал сердечный прием со стороны мадам Буланже и уведомлял, что деньги высланы.

Эта телеграмма, вместо того, чтобы уничтожить подозрения мистера Гиббонса и его коллег, убедила их, что Зельда возвращается на путь греха. И ей весьма быстро указали на дверь.

— И я так легко могла бы оправдать все их подозрения, — с болью сказала Зельда. — Мне стоило только подойти к ближайшему телефону и вызвать Джерри.

Зельда поселилась в своей прежней комнате под крышей, и жизнь ее в доме мадам Буланже потекла обычным порядком. Кое-кто из оставшихся старых жильцов ласково приветствовал ее. К новым она скоро привыкла. Половина комнат теперь пустовала, и, как с огорчением отметила Зельда, все было страшно запущено. Мадам предложила ей за комнату и десять долларов в неделю присматривать за горничной и истопником, ведать сдачей комнат, следить, чтобы в доме было все в порядке и чтобы нужды жильцов удовлетворялись. Зельда охотно согласилась и рьяно принялась за дело. Ей именно хотелось «начать с самой нижней ступени» и самостоятельно проложить себе дорогу. Мечты о сцене были пока далеки и туманны. Остался лишь отвлеченный интерес к театру. Главное же — ей страстно хотелось доказать себе самой, что она чего-нибудь да стоит.